Книга Проклятье жрецов Египта, страница 70 – Таруна Поддубная

Лишь в самый последний момент Старейшины сумели заточить порождённого монстра в собственном теле, превратившись в проклятую мумию — так же, как и их любимую. Их похоронили в зыбучих песках, вниз головой, в наполненной чаше, из которой они уже никогда не смогут всплыть…'

Пергамент под пальцами холодил, а буквы плясали перед глазами. Я читала, и внутри всё сжималось в ледяной, тяжелый ком.

— Не может быть, — вырвалось у меня шепотом, когда я дошла до места, где отец возвращался домой, побитый камнями, к мертвой жене и младенцам. — Это же… Это же…

Я подняла глаза на Анубиса и Гора. Они стояли по обе стороны от фолианта, безмолвные, как изваяния. Но в глазах у Гора бушевала буря — яростная, беспомощная. А взгляд Анубиса был глубоким, как колодец в пустыне, полным тихой, древней скорби.

— Закончи, — тихо сказал Анубис. Его голос, обычно бархатный и спокойный, теперь звучал с какой-то надтреснутой, металлической ноткой.

Я проглотила ком в горле и продолжила чтение. Про то, как братья нашли любимую мертвой. Про суд. Про вспышку ярости, которая объединила их тела в одно чудовище. Кровь на улицах. Последнее, отчаянное усилие заточить монстра, вечное погребение в зыбучих песках…

Последние слова я озвучила в тишине комнаты, во рту был горький привкус меди. Я отшатнулась от книги, будто от раскаленного железа.

— Кто… кто это написал? — мой голос дрожал. — Это правда? ВСЁ это — правда?

Анубис медленно провел рукой по странице, почти с нежностью.

— Правда, которую стерли, — произнес он. — Правда, которую превратили в удобную сказку. В сказку об одиноком безумном убийце, в появлении которого нет нашей общей вины.

Гор резко ударил кулаком по столу. Я дернулась от неожиданности.

— Они не были чудовищами! — его голос взорвался, хриплый от сдерживаемых тысячелетиями эмоций. — Они были детьми! Детьми, которых мы… которых когда-то давно старейшины и главы наших рас обрекли на смерть, как и их семьи! Их преступление было лишь в том, что они полюбили! А наше… наше преступление…

Он не договорил, сжав веки, будто пытаясь удержать вспышку ярости, ту самую, что когда-то поглотила его далеких родичей.

— Почему? — прошептала я, глядя то на одного, то на другого. — Зачем скрывать? Зачем врать?

Анубис отвел взгляд к окну, в ночную тьму:

— Страх, Марьяна. Самый древний побудитель. Страх перед тем, что все выйдет из-под контроля. Страх перед силой, рожденной от отчаяния и любви. Проще объявить братьев безумцами, порождением тьмы, чем признать, что светлая любовь, растоптанная жестокостью и предрассудками, может породить такую разрушительную тьму. Признать, что старейшины, те, кто должен был защищать… они и есть корень зла.

Я снова посмотрела на книгу. На изящные, четкие строки, рассказывающие историю «кровожадного отщепенца». Ложь выглядела такой аккуратной, такой… официальной. А правда на соседней странице дышала болью, от которой сжималось сердце.

— Вы знали, — сказала я, не спрашивая, а утверждая. — Все это время знали…

— Нет, — просто ответил Гор, открыв глаза. В них теперь была не буря, а бездонная усталость. — Мы даже не догадывались и не могли предположить, что тут… В единственном месте, где законы и правда нерушимы, окажется, что ложь и правда стоят бок о бок. Эту историю спрятали, но зачем-то оставили именно такие фрагменты в каждой книге и такой способ их объединить — на случай… чего? Того, что сейчас происходит? Чтобы мы могли вспомнить? Чтобы узнали, во что может превратиться справедливость, лишенная милосердия, и закон, лишенный сердца!