Книга Проклятье жрецов Египта, страница 212 – Таруна Поддубная

И именно в этой тишине, уже после их ухода, пирамида содрогнулась от нового страшного удара снаружи.

Вбежали остальные мужчины. Гор и Анубис бросились к Ингвару и Сергею, Саша и Дик — ко мне.

— Нам надо срочно уходить! Пирамида рушится! — крикнул Анубис.

Саша подхватил меня на руки и побежал с огромной скоростью, будто боялся, что проклятые могло вновь вернуться.

В городе мы задержались ровно настолько, насколько этого требовали приличия, благодарность и здравый смысл, но не дольше. После всего, что случилось, после пирамиды, ритуала, прощания и того страшного, но светлого освобождения, которое до сих пор отдавалось во мне тяжелым эхом, никто из нас не хотел еще хоть день оставаться там, где закончилась чужая вековая боль. Мы все рвались домой. Хотелось обычного воздуха, обычной земли под ногами, обычных стен, в которых не шепчет древняя магия, и тишины, которая будет просто тишиной, а не паузой перед новым ударом судьбы.

Я стояла у трапа самолета и смотрела, как грузили коробки, с которыми мы когда-то прибыли сюда, и рядом — новые, уже чужие, собранные нам в дорогу жителями города. Их оказалось слишком много. Подарки, ткани, сосуды, редкие снадобья, какие-то амулеты, украшения, сладости, сушеные травы и еще десятки вещей, назначение которых я понимала не всегда, но слишком хорошо чувствовала: нас не просто провожали. Нас отпускали с благодарностью, с облегчением и с той осторожной теплотой, которая приходит только после общей катастрофы, пережитой до конца.

Рядом крутились кошки Бастет — уже живые, не похожие на тех жутких мумий, какими они были, когда мы только столкнулись с этим кошмаром. Еще слабые, местами исхудавшие, с огромными настороженными глазами, но живые. И каждый раз, когда я ловила их взгляды, меня снова болезненно колола мысль о том, какой ценой был оплачен этот конец. Наверное, именно поэтому я так долго смотрела не на небо, не на мужчин, не на самолет, а на эти коробки, на оживших кошек, на саму суету отлета, будто пыталась удержать в памяти последний кадр этой истории — уже без проклятия, без крови и без древней злобы.

Гоша суетился рядом так старательно, будто хотел доказать всем сразу, что именно на нем держалась вся логистика нашего отбытия, но при этом молчал. И это молчание было настолько неестественным для змея, что я пару раз даже косилась в его сторону с подозрением, не случилось ли чего-то действительно страшного. Впрочем, причина оказалась прозаичнее и куда смешнее: стоило ему хоть раз открыть рот и попытаться отпустить что-нибудь язвительное, как мужчины тут же с огромным удовольствием начинали припоминать ему, как большой, древний, сильный змей весь ритуал провисел в виде пояса и не мог обратиться, а когда пирамида начала рушиться, полз впереди всех с такой скоростью, будто лично его там собирались хоронить первым. После этого Гоша смертельно обижался, заявлял, что стратегическое отступление — это не трусость, а высокий уровень инстинкта самосохранения, но под общий хохот быстро замолкал снова.

— Я все запомнил, — мрачно сообщил он в какой-то момент, когда Сергей в очередной раз с невозмутимым лицом напомнил, как именно «самый могучий фамильяр в этих песках» едва не сбил двух бойцов, пока удирал по коридору. — И когда-нибудь, в особенно трудную минуту, я вам это припомню.