Книга Проклятье жрецов Египта, страница 208 – Таруна Поддубная

— Это… — выдохнула она, и впервые за все время в ее голосе не было злобы. Только растерянность. — Это так…

Бастет не договорила, но я и без слов знала, что она хотела сказать.

Сергей и Ингвар тоже это поняли. Я увидела, как изменились их лица, как обе древние души, проступившие через них, вдруг осознали одно и то же: они хотели не мести. Не красивого финала страданий. Не еще одного удара по миру. Они хотели снова почувствовать это по-настоящему. Не в чужих телах, не украденным мигом, не в ритуале на краю гибели, а в своей новой жизни, если им вообще дадут такой шанс.

— Ты чувствуешь? — тихо спросил Сергей.

Бастет не ответила, но я чувствовала за нее: «Да. Чувствует!»

— Это могла быть наша жизнь, — сказал Ингвар. — Не храм. Не трон. Не кровь. Это…

Во мне поднялась такая сильная, такая горькая волна чужой тоски, что я сама едва не задохнулась. И в этой общей, страшной тишине Бастет наконец прошептала:

— Я хочу… еще раз.

Сергей закрыл глаза на секунду.

— Тогда у нас только один путь, — сказал он. — Пройти его до конца. И отпустить.

— Чтобы, может быть, — тихо добавил Ингвар, — однажды получить шанс встретиться снова — уже без проклятия.

Она задрожала всем телом, и на этот раз не от ярости. От согласия, которое причиняло ей почти такую же боль, как ненависть.

— А если нам не дадут этого шанса? — спросила она так тихо, что это уже было почти не вслух.

— Тогда, — ответил Сергей, — у нас хотя бы будет последний миг, в котором мы снова были живыми.

— Вместе, — сказал Ингвар.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сомкнулось. Не кольцо проклятия. Что-то другое. Их согласие. Ее согласие. И с этим согласием ритуал пошел дальше.

Ритуал не оборвался. Он не закончился в одно мгновение, как заканчивается обычное телесное удовольствие, оставляя после себя только дрожь, усталость и сбившееся дыхание. Наоборот, именно после той предельной точки, когда три проклятых души наконец вновь ощутили друг друга живыми, пирамида будто глубоко вдохнула вместе с нами, и древняя магия, все это время державшаяся на грани, начала раскрываться во всю силу.

Сначала я почувствовала, как из самой пирамиды пошла вибрация. Она шла не снизу и не сверху, а словно изнутри всего пространства сразу, будто сама пирамида, веками державшая в себе чужую боль, кровь, проклятие и ожидание, наконец узнала нужный миг и теперь медленно, торжественно отпускала то, что так долго удерживала в своих стенах. Иероглифы на полу вспыхнули ярче, но теперь их свет уже не давил, не душил и не сжимал нас в кольцо. Он тек между линиями мягко, густо, как живая золотисто-красная река, в которой больше не было угрозы, только сила, исполнявшая древний договор до конца.

Я лежала, все еще не до конца отделяя свое дыхание от чужого, свое сердце от двух других сердец, свое тело от той любви, которая только что прошла через меня и оставила внутри не пустоту, а странное, почти священное тепло. Во мне все еще была Бастет. Я чувствовала ее уже совсем иначе. Не как яростное вторжение, не как чужую боль, не как злобную тень, захватившую мое тело, а как женщину, которая после слишком долгого пребывания в несмерти снова вспомнила, что значит жить, любить, желать, плакать — не от ненависти, а от переполненного любовью сердца. Через меня она все еще держалась за двух своих мужчин, и именно поэтому я первой поняла, что произошло дальше.