Книга Проклятье жрецов Египта, страница 207 – Таруна Поддубная

— У нас мало времени, — сказала я тихо, с трудом удерживая пока еще свое сознание. Голос мой звучал хрипло. — Если в ней еще осталось хоть что-то не безумное, вы должны дотянуться до этого сейчас.

Оба брата повернули ко мне головы почти одновременно, и на мгновение я снова увидела в них Сергея и Ингвара — моих, живых, настоящих, усталых, напряженных, все понимающих. А под этим — тех двоих, кто пришли сквозь века только ради этой встречи.

— Ты открыла дорогу, — сказал тот, кто жил сейчас в Сергее. — Если бы не ты, мы не дозвались бы до нее.

— Тогда не тратьте время на благодарности, — ответила я. — Говорите с ней.

Бастет коротко, судорожно рассмеялась, и в этом смехе было столько старой боли, что у меня перехватило дыхание.

— Говорите? — прошипела она. — После всего? После того, как вы оставили меня там? После того, как позволили миру разорвать нас, а теперь смеете возвращаться ко мне через чужие тела? Вы пришли поздно. Слишком поздно. Я уже другая.

— Мы тоже, — сказал Сергей.

— Но все равно пришли, — подхватил Ингвар.

— Не ради мести, — продолжил Сергей.

— Ради тебя, — закончил Ингвар.

Эта простая разница в их голосах, в интонациях, в самом способе говорить вдруг сделала правду почти невыносимой. Да, это были они. Не слепленное проклятием существо, не общая боль в одном теле, а два разных мужчины, которых Бастет когда-то любила, и которых мир не должен был разлучать так жестоко.

— Ложь! — выкрикнула она, и по треснувшим краям саркофага посыпалась крошка.

Я вздрогнула — не от силы Бастет, а от того, как быстро ее снова унесло из воспоминаний в ненависть. Положительные чувства действительно не держались в ней дольше вдоха. Стоило воспоминанию подняться, как сверху на него тут же обрушивалась черная волна ярости, будто сама Бастет уже не могла существовать иначе.

— Если бы вы любили меня, — выкрикнула она, — вы бы не пришли уговаривать меня лечь обратно в могилу! Вы бы встали рядом! Вы бы разорвали этот город вместе со мной!

Через Сергея прошла едва заметная волна. Волна горя.

— Мы уже однажды дали ненависти решить за нас, — сказал он. — И этого хватило на века. Ты правда хочешь, чтобы нашей последней эмоцией стало не то, как мы любили, а то, как мы утопили в крови все, чего хотели?

— Я хочу, чтобы они почувствовали, — прошипела она. — Хоть тень того, что чувствовала я. Хоть каплю!

— Они не почувствуют это так, как ты или мы, — сказал Ингвар уже жестче. — Чужая кровь не возвращает любимых. Она только делает твою боль бесконечной.

Бастет зажмурилась так резко, будто эти слова полоснули ее сильнее любого лезвия. И в этот момент я почувствовала ее изнутри не как чудовище, а как женщину, которую вдруг затопило воспоминанием о живом теле, о ласкающих прикосновениях, о том, каково это — любить не в гнилом безжизненном теле, не через вековую ненависть, а просто быть рядом. Ее дыхание снова сбилось. Ее боль отозвалась во мне так сильно, что я сама едва не согнулась.

Она распахнула глаза и уставилась уже не на них, а на меня.

И я поняла почему.

Потому что сейчас она почувствовала мою жизнь. Мое сердце. Мое тело. Мою способность хотеть, доверять, тянуться к мужчинам — не через ненависть, а через любовь и желание. Все то, что было у нее когда-то, и что она считала навсегда потерянным.