Книга Последний танец Снежинки, страница 62 – Тина Солнечная

Я искала его взгляд. Искала спасения в его глазах, хоть какой-то надежды, хоть тени сомнения.

Но он молчал.

Он просто стоял и смотрел на меня.

С выражением, которое я не могла понять.

Не говорил ни слова.

И это молчание было хуже ножа в спину.

Я разрывалась изнутри, рвалась в клочья, задыхалась в собственном гневе и боли.

— Как ты мог? — Я кричала, не веря, не желая верить. — Почему ты молчишь?

Но он не мог.

Боги, он действительно не мог.

Я была слишком ослеплена своей болью, чтобы увидеть правду. Чтобы понять, что передо мной стоял человек, раздавленный не меньше меня.

Но тогда я этого не видела.

Видела только предательство.

Я помню, как сорвалась с места, как бросилась прочь, пытаясь убежать от него, от неё, от этой отвратительной правды.

А он не остановил меня.

Не позвал.

Не попытался объяснить.

Тогда я решила, что это подтверждение всему, что сказала она.

И вот теперь я стою в тёмной уборной подпольного бара, сжимаю в руках магический кристалл и смотрю на него, едва дыша.

Кровь стынет в жилах.

Рыжая ведьма.

Она смеялась тогда, когда я уходила, кричала мне вслед, что я дура.

И я действительно была дура.

Боги.

Только не это.

Она мертва.

И он здесь.

Со своим кристаллом.

Со всей моей болью.

С нашей болью.

Я возвращаюсь к нему, едва передвигая ноги. В груди всё горит, сжимается в мучительный комок, будто сердце пытается сжаться до размеров крошечного осколка.

Айзек сидит у стойки, пьёт что-то тёмное, крепкое, но, сто́ит мне подойти ближе, взгляд его тут же цепляет меня. Он знает. Он знал, что я посмотрю. Ждал, когда это произойдёт.

Я останавливаюсь перед ним, не в силах сказать ни слова. Рука дрожит, когда я кладу кристалл на стойку между нами. Всё внутри перевернуто, сознание стучится в собственные стены, стараясь справиться с тем, что я только что увидела.

Айзек молчит. Долгую, тягучую секунду просто смотрит на меня, а потом притягивает к себе.

Я не сопротивляюсь. Не могу.

Мои руки хватаются за его рубашку, пальцы сжимаются в ней, будто это единственное, за что можно удержаться в этом вихре чувств. Я вдыхаю его запах — смесь кожи, табака и чего-то родного, давно забыто́го. И в этот момент я ломаюсь.

Горячие слёзы капают с моих ресниц, теряются в ткани его одежды, оставляют следы, которые исчезнут в мгновение ока. Но он чувствует. Он гладит меня по спине, его руки обнимают крепко, надёжно, как раньше, когда я ещё думала, что этот человек — моя единственная защита в мире, полном лжи и жестокости.

Он зарывается лицом в мои волосы, губы касаются моей макушки, а потом шёпот.

— Прости меня.

Его голос хриплый, срывающийся, полный чего-то, что я не могу назвать.

— Прости, любимая.

Словно сломленный.

Словно это он, а не я, сейчас захлёбывается этой болью.

Я сжимаю губы, стараясь дышать глубже, стараясь прийти в себя. Я не могу позволить себе слабость. Не здесь, не сейчас. Я знаю, что не могу доверять Айзеку. Знаю, что он может всё так же лгать, водить меня за нос. Но в этот момент я не могу оттолкнуть его.

Я позволяю себе сломаться. Пусть ненадолго, пусть только в его руках.

Потому что это больно.

Потому что правда, которую я только что узнала, перевернула всё, во что я верила.

Потому что, возможно… возможно, я никогда не должна была от него уходить.

Он продолжает гладить мою спину, его пальцы рисуют успокаивающие круги, и я не могу не прислушиваться к этому ритму. Его сердце бьётся ровно, уверенно, но я чувствую, что внутри он такой же разорванный, как и я.