Книга Добрая мачеха, страница 85 – Даниэль Брэйн

— За Федора Кузьмича, – всхлипнула Акулина и разразилась беззвучными, обиженными, безнадежными слезами, а я сидела, разинув рот.

Вот уж воистину – потерявши плачем.

Глава девятнадцатая

«В одну реку не войдешь дважды», «упустила ты свое счастье» и прочий набор банальностей приходился как нельзя кстати, но не мог успокоить втрескавшуюся в бывшего без пяти минут мужа девчонку. Поэтому я благоразумно промолчала, но посидела с Акулиной, пока она, наревевшись всласть, не заснула.

Ну что мне, давать ей советы, как влюбить в себя человека? Всегда считала упрямое «добивательство» моральным насилием и демонстрацией превосходства. Повезет, так у Федора что-то щелкнет, нет так нет. Акулину для себя лучшей партией он не считал, уступил, скорее всего, доводам брата.

Но выкинуть внезапное признание Акулины из головы я не смогла и все утро пялилась на Федора так бесстыже, что он смутился.

— Чего, матушка? – пугливо спросил он, ощупывая себя за бороду, виски, щеки – не застряло ли где чего после сытного завтрака. – Ты во мне, Марьяна Трофимовна, дырку проешь. На-ка вот, глянь лучше, чего мы с Фокой надумали ввечеру.

Я подтянула к себе исписанный каракулями лист и принялась его изучать.

— Фока надоумил? – проговорила я, пытаясь вникнуть в сложные для меня расчеты. Считали купцы в пудах, локтях, десятинах, саженях и прочих единицах, которые мне до сих пор требовалось переводить для себя в нечто понятное. – Ну, про второй кров мы с тобой, батюшка, давеча говорили, а это что? Какие поля, какие огороды, откуда у меня поля, ты никак откушал с утра чего?

Я подняла голову, и Федор на всякий случай, как мог, прикрыл бороду руками, а при слове «откушал» перекосился, но я сознательно его поддразнила двусмысленностью.

— Читай, читай, матушка, чай, грамоте учена, – проворчал он желчно. – Ну, сидят у тебя бабы, шьют. Пускай, дело бабье. А мужики? Восемь комнат, три бабьи, пять мужских, да по шесть-десять мест в кажной – это у тебя, почитай, сорок мужиков без дела. Тут же, матушка, как? – спросил он и, отняв от лица одну руку, воздел вверх палец. – Труд, он Сущей Матери угоден. Ты кров даешь и труд даешь, стало быть, вдвойне благочестиво поступаешь.

— Угу.

— Ты не угукай, матушка, не угукай, слушай, чего говорю! – разозлился Федор, но больше для вида, мол, он тут главный. – Сорок мужиков на поля, да на пахоту, да потом на огороды, это сколько к осени соберем? Смотри, смотри, мы сосчитали! – он, протянув руку через стол, потыкал пальцем в лист. – Ну, как водится, от каждого компаньона по десятине безмолвным братьям откажем…

Ничего себе безмолвные – я бы тоже дар речи потеряла, кабы мне такие доходы ни за что сыпались. Хватит и десяти процентов от всей суммы, но этот вопрос я после подниму, сейчас не время.

— …Так семьдесят процентов на троих, матушка, считай, дармовые! Ну, чего молчишь?

Я покачивалась из стороны в сторону, как китайский болванчик, а Федор деловито рапортовал: земли у окрестных помещиков свободной много, у кого и пашенные снасти есть, на посевные они с Фокой меня откредитуют, рапсом половину земель засеять – озолотиться можно. Я слушала и думала: ну правда, мужик – мечта, и крепкий, и умный, какого черта я, не разобравшись, расстроила его с Акулиной брак?