Книга Добрая мачеха, страница 57 – Даниэль Брэйн

Это мое спасение. Наше спасение. У меня одиннадцать комнат – восемь, три комнаты слева отгородим стеной, они нужны мне, девочкам и Мелитине. Есть кухня, есть столовая. Нет конюшни, но есть лошадь, телега и сани.

Восемь комнат справа я отдам постояльцам. Минимальная плата, самообслуживание и помощь по дому – мелкий ремонт, шитье, плотничество. Это умеет каждый, кто сейчас мерзнет и надеется, что ему повезет и он уедет отсюда в ближайшее время и попадет, куда ему надо. Невелика цена за то, что ночь проведешь в тепле и приготовишь горячий ужин из того, что возишь с собой.

Так появились первые хостелы в моем прежнем мире. Школьный учитель хотел вывозить на экскурсии детей из бедных семей, но понимал, что их родители не потянут ничего, кроме скудных харчей в дорогу. Хостел, гостиница для молодежи и неприхотливых, минимум комфорта, минимум затрат, помощь руками тем, кто дал пристанище. И никакой антисанитарии.

Все, что в лавке еще можно спасти, я пущу на отделку. Пошьем постельное белье, подушки, одеяла. Соорудим двухъярусные кровати, и дерева от стеллажей хватит на пару комнат, а в остальных клиенты мало-помалу будут делать ремонт. Убедительно? Для меня да, с Фокой придется, наверное, повозиться.

Я стояла посреди безнадеги и гнили по щиколотку в воде, за мной волочился шлейф из долгов и судебного подозрения. Избитая, никудышная Марьяша, сирота, купеческая вдова, скакавшая от радости, когда нашла горшочек с салом. Я расправляла плечи, представляя все трудности, все затраты, все унижения – прямо сейчас я пойду к Фоке просить денег.

Я дышала в этой жизни первый раз полной грудью, и вонь не мешала торжествовать, и не она заставляла слезы течь по щекам, нет, конечно. И не серое небо проглядывало из прорехи над головой – это надежда.

Глава тринадцатая

Старуха избивала меня, лупила по плечам, спине и тому месту, что чуть ниже спины, а я млела от нещадных шлепков можжевелового веника, лежа на полке крошечной «черной» баньки.

Давно прошел снегопад, и Мелитина оказалась права – снег и не думал таять. Намело сугробы выше пояса, а следом ударил мороз, разогнал хмарь, и каждое утро я улыбалась первым лучам неласкового зимнего солнца. Под ботиночками, все теми же, протершимися, дубеневшими на лютом холоде, хрустел снег, глаза слезились от блеска, а я начинала свой суетный день. Скотина, готовка, уборка, работа до темноты, скотина, готовка, шитье, сон, в который я проваливалась моментально.

Хотелось петь и кричать от счастья. Мир должен узнать, что я справилась, хотя какое дело миру до бьющейся рыбкой бедной вдовы.

Фока оказался упрямой скотиной. Я упрашивала, напирала, объясняла, рассказывала, умоляла, пробовала пустить слезу как последнее доказательство, и Фока, приговаривая «Ну, матушка, сырость развела», от меня едва не удрал. Бабьи слезы его не трогали, но определенно раздражали. Я, исправляя допущенную ошибку, некрасиво шмыгнула носом, схватила Фоку за рукав и начала все сначала, и с тем же печальным результатом. Я говорила, что люди пойдут на мои условия ради крыши над головой и возможности нормально поспать и поесть горячее, про плату, которая мне нужна не столько деньгами, сейчас – нет, сколько руками, ведь нанять мастеровых я никак не смогу. Живописала, что после, весной и летом, когда хостел будет готов, рабочие руки мне пригодятся на огороде, на сборе урожая, на заготовках.