Книга Добрая мачеха, страница 29 – Даниэль Брэйн

Мне было не с руки вступать в пререкания с надоедливой, злобной, а сейчас еще и в растрепанных чувствах, напуганной бабкой. Пережить что мужа, что сына в это время привычно, но о привычке легко говорить, когда тебя не касается.

— Марьяшка-а! – простонала старуха и встала, шарахнув, по обыкновению, клюкой, на этот раз по ножке стола. – Да чтоб тебя, мозгля! С ума стронула? Да было об чем горевать! На вон, запрячь, запрячь куда, а будет пентюх Родька что говорить – знать не знаю, видеть не видела! Поняла?

Она надвигалась на меня, тряся ассигнациями, и ткнула ими прямо в лицо. Я, обругав себя за вязкую нерасторопность и тугоумие, послушно кивнула и запихала всю пачку за пазуху.

— Тьфу! Дура была, дурой помрешь! – негодующе брызнула на меня слюной старуха. – Промеж ног еще сунь, дуралея! Поди в доме спрячь! Да что смотришь-то, тьфу!

И мне прилетела сильная, но не обидная и очень необходимая пощечина.

Спасибо, змея старая, что привела меня в чувство, спасибо на полном серьезе. Как ни скребутся кошки в груди, пора принять, что все, что я вижу, слышу и чувствую – не сон и не медикаментозная кома. Все, что я вижу, слышу и чувствую, не может существовать, но ведь тогда придется признать, что и я тоже… не существую.

Что там сказал знаменитый мыслитель? На основании каких поворотов своей биографии он сделал подобный вывод?

— Поди, поди спрячь, – негромко настаивала старуха, пока я стыдливо относила французского философа к категории «попаданцы». – Марьяшка! Морду-то не криви, а то я не знаю, что ты наныкала, подлая, по углам! Вот я сыщу, так я же тебя, мозглю, измордую!

Я отвела клюку, опасно приблизившуюся к моему лицу, в сторону, и мое безразличие старуху остановило, она, ворча что-то себе под нос, отползла, а я вернулась к делам насущным.

В кухне, тесной, холодной, с крошечным окошком под потолком, больше смахивающей на кладовую, я выяснила, что скрести по сусекам можно и даже нужно. Мука, свежая и чистая, ни червей, ни мышиных следов, ее хватит на десяток блинов, и так сложилось, что у нас в семье минус один рот, причем самый прожорливый. Много тягучего, свежего золотистого меда, есть орехи, есть грибы, не то чтобы всем этим насытишься, но с учетом того, что Родион вернул нам долг и уже завтра я смогу купить на базаре провизию – сегодня вечером будет пир.

Опять донеслись утихшие было рыдания Серафимы. Ладно, тризна, поправилась я и принялась кашеварить.

Сказалось мое детство! Не то чтобы я умела топить печь, но вот это вот непонятное печью как таковой не являлось, скорее плита, только дровяная. Из ведра я зачерпнула воды, пока она закипала, перебрала грибы – хорошо бы замочить их немного, но некогда. И будем надеяться, что сведущ был тот, кто их собрал.

Яйца в дефиците – всего два, второе, когда я его разбила, завоняло, и я похвалила себя, что предусмотрительно не стала шлепать его сразу к первому. Молоко скисло, соль я не нашла, зато обнаружила утлый шматочек сала. Голодный в еде непереборчив, решила я и замесила как смогла тесто, разогрела тяжеленную чугунную сковороду – Антип, наверное, в кухню не совался! – и определила недобулочки в подобие духовки.

Через час я вышла с результатами своего труда в гостиную. Никого не было, я заглянула в столовую, убедилась, что Антип никуда не делся и лежит в той же позе, плотно закрыла за собой дверь и поднялась на второй этаж. В комнаты я не заходила, позвала всех завтракать и спустилась.