Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 64 – Даха Тараторина

Стало быть, Безлюдье повсюду, надо только позвать? Ну так громче, чем нынче, Ирга звать не сможет! Пламя извивалось в колдовском танце, рисуя изломанными тенями по бревенчатым стенам, а Ирга встала подле костра и не то заговорила, не то запела, не то и вовсе заговор начала:

— Долго я терпела, долго не платила вам той же монетой. А и давно стоило бы хорошенько отлупить тех, кто надо мной насмехался!

Страх ожил в каждой яровчанке, что сидела подле костра: в обиженной Залаве, в хитрой Шулле, в Рае, Прасе, Налине и Глае, не рисковавших подать гóлоса. Страх ожил и вырвался наружу, а тени подхватили его и закружили в хороводе.

Ирга расправила плечи и выпрямила спину, гордо вскинула голову и пошла. Статная, плавная, гибкая, она двигалась подобно зверю, зверем себя и ощутила, выбирающим лакомую добычу среди замерших жирных зайцев.

— Вы меня перестарком величали, кукушонком. Пальцами тыкали и смеялись. В чем я пред вами виновата? Что сиротой осталась? Что спину не гну в поклонах и не терплю жалости? Не тебя ли, Залава, бабка моя, Айра, в малолетстве выхаживала? Не тебя ли от постыдной хвори лечила, когда застудилась?

Залава боялась поднять глаза, но все одно процедила:

— Я за то Айре белую ленту на палец самолично повязала. А тебе я ничего не должна. Это ты… ты должна мне! Из-за гостя твоего, будь он неладен, Буян с постели встать не может! Того и гляди свадьбы не будет. А все почему? Да потому, что ты влезла, упросила Змеелова в Яре остаться!

Так вот какая беда приключилась у Клавы и Колыша! Вот почему Иргу разве что не метлой погнали! Видно, не со всех Змееловово заклятье стекает через день: Буяну повезло меньше. Ирга сощурилась:

— Я упреждала тебя. Грозила, что замуж не выскочишь, покуда у меня прощения не попросишь. Так оно и вышло.

— Врешь ты все! Нет в тебе колдовской силы, и в бабке твоей не было! Да и… и… – Залава набрала полную грудь воздуха и крикнула: – Да и не бабка она тебе вовсе, ты – кукушкино отродье!

Крик сорвался с губ, оттолкнулся от залитых неверным алым светом стен, полетел по изумрудной темноте Гадючьего Яра. Далеко полетел, до самого погоста достал! И там тронул белые ленты на дереве покойной Айры, встрепенул одеяло мягкого мха, разделяющее Людье и Безлюдье. Даже костер и тот стал трещать осторожнее в наступившей тишине. А Ирга спокойно и холодно сказала:

— Значит, сама напросилась.

И призвала Безлюдье.

Рыжее пламя окрасилось зеленью, взметнуло в небо сноп искр, схожих с болотными огнями. Тени на стенах загустели и стекли на землю, а после впитались в шкуры, на которых сидели девки.

— Матушка, родимая!

Первой закричала толстушка Налина. Ей, на лисьей шкуре устроившейся, считай, повезло: шкура ожила и поднялась на четыре лапы, скинула седока и уставилась на Налину пустыми черными глазницами, махнула хвостом… Но бросилась не на нее, а на Залаву. Последней пришлось хуже. Залава-то в одиночку сидела на большой медвежьей шкуре, плешивой от времени. А медведь тоже ожил.

— Ирга, доченька, остановись! – Шулла быстро смекнула, что к чему, и, пока остальные визжали да суетились, подскочила к колдовке. – Недоброе делаешь!

Ирга повернулась к сосельчанке.

— Делаю то, что все вы заслужили, – сказала она не своим голосом.

— Ирга, доченька!..

— Я тебе не дочь. Верно Залава сказала: я дочь кукушки. Стало быть, и учить меня, что доброе, а что злое, некому.