Онлайн книга «Змеелов. Гадючий остров»
|
Василек сдавил виски пальцами – видать, голова разрывалась от бабских склок. — Я обеим верю. И тебе, что вреда не чинила. И ей, что напугалась до полусмерти. Но у меня сын. Ирга облизала пересохшие губы: — Сын… А сестры, выходит, у тебя нет? — Сестра есть, а сын будет, – спокойно ответил он. – И лучше, чтобы не раньше сроку. Перепугалась она. С кем не бывает? Не надо ее сегодня больше прежнего тревожить. — Что ж… Коли не надо… Ирга метнулась к сундуку, который вот уже почти год они со Звениглаской делили пополам. Поначалу она сама предлагала гостье свои наряды. Мало чем там гордиться стоило, конечно. Платья как платья: неяркие, с простой вышивкой. Лишь материны вещи Ирга берегла и не позволяла не то что надевать, а и трогать даже. Но это Ирга не позволяла, а Василь как-то раз возьми да и подари Звенигласке праздничный сарафан, украшенный бисером. Тот самый, в котором они любовались на мать в последний раз. Теперь у Ирги не было и этого… Она захлопнула крышку сундука: нечего ей с собою брать. — Коли не надо, – процедила она, – так я не потревожу. Только потом не ищи. Да ты и не станешь. Она вышла за дверь. И только услышала, как брат со злости одним махом скинул со стола посуду, приготовленную к праздничной вечере. * * * Торжество звенело в самом воздухе. Гуляний ждали и старики, дабы помериться, у кого румянее выйдет сытный пирог с рыбой али с грибами-колосовиками, и молодежь – поплясать, хороводы поводить, а как совсем стемнеет, враки друг дружке у костров порассказывать. Маковка лета – редкое время, когда даже в Гадючий Яр приходило тепло, потому в каждой избе нараспашку держали резные, подернутые зеленым мхом ставни, и веселие, видневшееся за ними, было Ирге что кость в горле. Бабка Лая, подперев сухонькими кулачками подбородок, любовалась, как любимый младшенький внучок уплетает угощение, хотя стоило бы прежде дождаться, чтобы вся семья собралась. У Костыля, закадычного Васова друга, из окон гремела пьяная песня. От старостиного дома шел такой дух печева, от которого недолго слюной захлебнуться: жена Первака дивной слыла мастерицей у печи и секретов своих яств никому не раскрывала, хотя и ходили слухи, что готовит вовсе не она, а сам староста. Эдакое умение для мужика – смех один, потому Первак нипочем не сознался бы, но, когда случались у него гости, бороду-лопату поглаживал особенно самодовольно и все спрашивал, хорошо ли угощение. Холодное тело тропки змеилось меж дворами, петляло от одной избы к другой, но нигде Ирге не было пристанища. У кого вечер скоротать, кому поплакаться на горькую судьбинушку? Ни подруженьки, ни милого, ни даже старой Айры, что всегда бы утешила, всегда погладила бы медную голову. Мимо бегом промчались сестрички-хохотушки, дочери старосты. Завидев Иргу, они соступили с тропки в росистую траву и обошли по большой дуге: не ровен час, еще сглазит, рыжая! А разминувшись, о чем-то зашептались и захихикали. Наконец та, что посмелее, старшая, крикнула Ирге вослед: — Кукушонок! Ирга не отмолчалась. Развернулась на пятках да как гаркнет: — Вот я вас щас! Ох и дали девчушки деру! Батька-то их воспитывал в строгости, но как не испытать храбрость да не уколоть нелюдимую приживалку! Будь сестричкам годков побольше, Ирга не преминула бы догнать да отлупить, а после, может, еще и за косы к батюшке отволочь. Но девчушки еще не уронили первую кровь и, сказать по правде, резвы были без меры – не угнаться. |