Книга Развод с драконом, или попаданка в теле истинной, страница 47 – Настя Савельева

— Твой мир... Он сильно отличается?

— Как небо и земля, — пожимаю плечами. — Там нет магии. Нет драконов. Есть высотные дома, машины... это такие штуки, как кареты, только без лошадей. И интернет. Это...

— Погоди. — Он поворачивается ко мне. — Без лошадей? Как кареты двигаются?

— У них внутри мотор. Двигатель. Он работает на топливе.

Игнар смотрит на меня так, словно я говорю на эльфийском.

— И вы не боитесь?

— Чего?

— Что эти штуки поедут не туда?

Я смеюсь. Игнар хмурится, но в его глазах мелькает что-то похожее на любопытство.

— Они едут туда, куда их направляет человек за рулём.

— Человек управляет каретой без лошадей? — приподнимает бровь. — И ты ещё нас называешь опасными?

— О, мы очень опасные, — улыбаюсь я. — Мы даже летать умеем. На железных птицах.

Он замолкает. Переваривает. Потом выдаёт:

— Врёшь.

— Честно. Самолёты называются.

— Не может быть.

— Может. Я на таком летала. Там внутри сидят сотни людей, и ты в небе, выше облаков.

Игнар смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Потом качает головой.

— Ты... странная.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я восприму как комплимент.

Он усмехается коротко и как-то по-теплому. И от этой усмешки у меня внутри разливается огонь.

— Расскажи ещё, — просит вдруг.

— О чём?

— О своём мире. О себе. Я хочу знать.

В его глазах мелькает неподдельный интерес.

И я рассказываю.

О Москве, о хосписе, о бабушке, которая научила печь булки. О том, как пролила кофе на белую блузку в последний день. О том, как подросток на самокате сбил меня с ног.

Он слушает молча. Не перебивает. Только иногда задаёт вопросы короткие, по делу.

Что такое хоспис? Почему люди там умирают одни?

И я отвечаю. Честно, без прикрас. Говорю о боли, о привыкании к смерти, о том, как важно просто держать кого-то за руку в последние минуты.

— Ты хороший человек, Лена, — говорит Игнар тихо.

Я вздрагиваю от своего имени. Оно звучит так странно в этом мире, на его устах.

— Была, — поправляю. — Там меня больше нет.

— Здесь есть.

Берёт мою руку в свою.

— Здесь ты есть. И это главное.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы. Чувствую, как по коже бегут мурашки. И понимаю, что не хочу, чтобы он отпускал.

— Что теперь будет, Игнар? — шепчу.

Он молчит долго. Потом подносит мою руку к губам и целует костяшки. Нежно, едва касаясь.

— Не знаю. Но мы будем разбираться вместе.

— И что тогда?

Мне хочется от него услышать что-то важное…

— Тогда... — он поднимает глаза, и в них вспыхивает живой огонь, — Тогда я сделаю всё, чтобы ты не пожалела.

Я понимаю, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

— Я не пожалею, — говорю тихо. — Если ты перестанешь меня запирать.

Игнар усмехается, теснее прижимая меня к себе.

— Договорились.

Первое, что я ощущаю, пробиваясь сквозь пелену сна, чужое дыхание на своей шее.

Тёплое, глубокое, с едва уловимой хрипотцой. Оно касается кожи мерным ритмом, и по позвоночнику пробегает дорожка мурашек. Я замираю, не решаясь открыть глаза, словно боюсь спугнуть этот момент — слишком хрупкий, слишком нереальный, чтобы быть правдой.

Воспоминания возвращаются не сразу, осторожными толчками.

Библиотека. Догорающий камин. Ритуал «Зеркало ушедших» и настоящая Илва, тающая в солнечном свете, словно сотканная из него. А потом долгий разговор на полу, прижавшись плечом к плечу, когда я рассказывала ему о Москве, о самолётах, о хосписе, а он слушал так, будто я читала ему древние сказания. Говорила до тех пор, пока голос не охрип, а веки не отяжелели.