Книга Искра прошлого. Том 1, Наследница пламени. Том 2, страница 186 – Людмила Закалюжная

— Значит, надо, чтобы не проснулись, — в голосе Кнута прозвучала мрачная решимость.

Михаил понял, что они задумали, и внутри все похолодело.

— Без смертоубийства, — твердо сказал он. — Нам мальчишку спасать, а не трупы прятать. Если убьем кого — сыск на ноги поднимется, хозяев еще затаскают по допросам. Нельзя.

Кнут недовольно поморщился, но Сыч согласно кивнул.

— Дело говорит. Убивать ни к чему. Оглушить — и хватит. Спихнуть в подвал, запереть — пусть сами потом выпутываются.

— А еще лучше сыску сдать мерзавцев, — Кнут усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

Но операцию снова пришлось отложить. Кнут и Сыч сами решили отправиться в Кочки, чтобы выяснить, перевезли уже мальчишку или оставили на прежнем месте. Михаила с собой не взяли, объясняя, что они отлично знают трущобы и Михаил будет только мешать. Он не обиделся, понимал, что бывшие сыскари правы. Слуге ничего не оставалось, как молча скрипеть зубами и отсчитывать еще один день.

И лишь вечером друзья Боярышникова вместе с Федором явились в дом Горских.

— Не перевезли они мальчишку, — хмыкнул Кнут. — Видимо, считают, что никто к ним не сунется. Так уверены, что страх потеряли. Давайте составлять план. Косой к трем часам ночи обычно пьян, до утра будет дрыхнуть. Я этих шакалов знаю.

Они обсудили детали: кто заходит первым, кто страхует. Решили брать с собой веревки, кляпы и пару артефактных фонарей, свет которых легче всего было приглушить, если понадобится.

— В три часа ночи выступаем, — подвел итог Боярышников.

Михаил выдохнул. Он старался не думать, что может что-то не получиться. Велел Дарье все к приходу мальчишки обустроить в комнате Параши. Повариха, когда узнала про Ваню, долго еще охала и ахала, а служанку называла глупой девкой.

— Что ж мы, звери какие, или Арсений Петрович с Алисой Арсеньевной? — причитала Дарья, пока Михаил не выдержал и не гаркнул на надоедливую бабу. Та и замолчала.

Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и только редкие фонари на окраинах Веретьеворазгоняли мрак. Кочки встретили их отвратными ароматами. Это первое, что отметил Михаил, когда они ушли с основной дороги и углубились в лабиринт узких улочек, петлявших между покосившимися заборами и покореженными временем избами. Запахи здесь были тяжелыми и въедливыми: смесь кислой капусты, дешевого табака, нечистот и еще чего-то сладковато-гнилостного. От этой вони к горлу подступала тошнота.

Мужчины свернули в переулок, где дома стояли так тесно, что, протянув руку, можно было коснуться сразу двух стен. Кое-где между ними были натянуты веревки с тряпьем, и мокрые лохмотья хлестали по лицам, оставляя на коже липкий, холодный след. Где-то наверху плакал ребенок, и этот плач, казалось, разрывал ночную тишину на части.

Михаил шел за Кнутом, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри все колотилось в каком-то диком, первобытном ритме. Боярышников замыкал шествие, Сыч растворился впереди — его не было видно, но Михаил знал: тот уже на месте, оценивает обстановку и следит, чтобы никто не застал их врасплох.

— Стой, — Кнут поднял руку, и все замерли.

Дом возник из темноты неожиданно — двухэтажная развалюха с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Только на втором этаже тускло мерцал свет, пробиваясь сквозь грязные стекла. Где-то внутри слышались голоса — грубые, пьяные, сдобренные матом. Какие-то бочки и груды хлама темнели во дворе, создавая узкий проход к двери, возле которой замер Сыч.