Книга Искра прошлого. Том 1, Наследница пламени. Том 2, страница 109 – Людмила Закалюжная

«Сердце Феникса» отозвалось глубоким, мощным пульсом. Мои руки задрожали, когда я открыла первую страницу. Изящный, утонченный почерк, знакомый по редким сохранившимся записям. Я принялась жадно читать, проглатывая строчку за строчкой.

Первые страницы дневника были наполнены светом. Легкие, почти воздушные записи юной Елены о прогулках по саду, уроках музыки, первых пробах мастерства в ювелирном искусстве под присмотром отца, Петра Каравеллы. Я узнавала знакомые места: липовую аллею, озеро, старую беседку — все виделось ее глазами, живыми и восторженными. Мама писала о брате Марке, их шалостях, о том, как он учил ее распознавать породы деревьев по коре, а она — замечать малейшие различия в оттенках драгоценных камней. Словно призрачный свет из того, безвозвратно ушедшего времени, согревал меня через пожелтевшие страницы. «Сердце Феникса» отзывалось на каждую строку приятным теплом.

Среди светлых записей юности, словно вспышки яркого, незабываемого лета, встречались страницы, целиком посвященные Марку.

«Сегодня брат снова спас меня. Не от дракона или разбойников, а от скуки и уныния бесконечных уроков этикета. Под видом прогулки в сад он увел меня в старую кузницу на краю усадьбы, где когда-то работал дед Лука. Взял кусок медной проволоки и за полчаса, ловко орудуя плоскогубцами, слепил мне крошечную птичку с изогнутым хвостом. „Это феникс, Лена, — сказал он, вкладывая ее мне в ладонь. — Только в миниатюре. Настоящий слишком велик, чтобы его удержать. Но его искра — вот она“. Марк щелкнул пальцами, и вспыхнул огонь, который я тут же, испугавшись, потушила под его смех…»

Я осторожно перевернула страницу. Там, на отдельном листке, вложенном между страниц, была зарисовка. Чернила, немного выцветшие. Молодой человек с волнистыми волосами и насмешливым, живым взглядом. Он смотрел с бумаги с такой энергией, что казалось, вот-вот рассмеется.

«Марк не просто мой брат. Он — моя противоположность. Где я осторожничаю, он видит вызов и идет напролом. Брат считает, что мы, Каравеллы, должны не прятаться, а заявить о себе миру. „Сила дана не для того, чтобы хоронить ее в подземельях, Лена! — спорил он сегодня со мной до хрипоты. — Мир забыл о магии, а мы можем все изменить. Вернуть равновесие“. Марк мечтает поехать в Мироград, найти там ученых, историков, потомков других старых родов. Создать что-то вроде… круга. Я боюсь за него. Пламя брата слишком яркое. Оно может ослепить его самого и привлечь тех, кто ненавидит любой свет».

В записях о Марке чувствовалась постепенная смена настроения. Нежная тревога вытеснялась настоящим страхом.

«Марк уехал в Мироград неделю назад. Обещал писать. Вестей нет. Мама сегодня не отходила от окна, глядя на дорогу. Она ничего не говорит, но я вижу в ее глазах страх за Марка…»

И последняя, самая горькая запись о брате, сделанная уже после того, как отчаяние сменилось уверенностью:

«Подтвердилось. Из Мирограда пришла весть от одного из немногих доверенных людей. Марк пропал. Он шел на встречу с неким коллекционером древностей, интересовавшимся уральскими артефактами. Больше его никто не видел. Это не случайность. Они убили Марка за то, кем он родился. За нашу кровь. И теперь я знаю — они не остановятся. Мама… слегла».

Я прикрыла глаза, ощущая, как моя ярость передается кулону. Он пылал вместе со мной и был единственным свидетелем моей клятвы: «Обещаю! Я сделаю все, чтобы узнать твою историю. И твоя смерть, дядя Марк, и смерть мамы — не останутся без ответа».