Книга Боярышня Евдокия 4, страница 35 – Юлия Меллер

Иван Иваныч вспомнил, как именно дядья привели свои дружины под стены Москвы, чтобы спросить за бабушку, княгиню Марию Ярославну^[1]. Им хотелось крови, а не получив её, князья разорили окрестности.

Мама попыталась оправдать их, сказала, что меж князьями так принято, а иначе урон чести. Но княжичу больше запомнились слова отца, сказавшего, что он положит жизнь на то, чтобы больше ни один князек не смог в угоду своим обидам привести на их землю врагов или выместить злость на простых людях силами своей дружины. Иван Иваныч тогда думал, что отец займется усилением своей вотчины, но всё оказалось серьёзнее.

— Иван Иваныч, о чём твои думы? — мягко спросила Дуня.

— Да… так… обо всём.

— Может подсказать чего? Ты же знаешь, одна голова хорошо…

— …а две лучше, — хмыкнул княжич. — Но мне пока моей головы хватает.

С трудом оставив тяжёлые думы о лишних князьях, Иван Иваныч продолжил:

— Я хотел тебе сказать, что поставил в своем имении печи для обжига царских кирпичей. Отцу это понравилось, и он велел распространить это дело по всем местам, где есть подходящая глина. Я сказал ему, что это ты нас с бояричами научила.

— Только не говори, что поручаешь мне этим заняться, — отшатнулась Дуня.

— Не, — засмеялся княжич, — без тебя найдутся желающие, а тебе велено передать воз сёмушки к свадьбе Маши и Семёна. Нам сёмгу из Соловецкого монастыря везут. Примешь подарок или откажешься?

— Что за вопросы? Конечно, приму, — воскликнула Дуня и низко поклонилась. — Не забудь передать, что я кланялась и можешь поцеловать отца. Уж очень я люблю эту рыбку!

— Маме скажу, чтобы она передала твои лобзания, — засмеялся Иван Иваныч.

Дуня совсем упустила из виду, что предсвадебный девичник длится не один день, не два, а неделю. И почти все эти дни Маша рыдала!

— Я сойду с ума, — жаловалась Дуняша ключнице на непрекращающийся слезоразлив, но та лишь улыбалась, потому что всё шло по правилам.

В первый раз сестра напугала Евдокию слезами, когда села на лавочку и начала подвывать на глазах у отца с матерью. Дуня тогда подумала, что родители отменили свадьбу или Семён умер.

Была ещё мысль, что мини пига под нож пустили, но тот вовремя похрюкал, прячась под Машиными юбками и не поддержал эту версию.

Оказалось, что сестра прощается с красотой. Покрутив у виска пальцем, Дуня ушла, но дом заполонили Машкины подружки и рёв продолжился. Они сидели на виду у всех, перебирали куклы, ленточки, крашеную шерсть — и горевали.

— Тьфу на вас! — крикнула им в окошко Дуня и спряталась в своей светёлке.

Одним днём девицы-красавицы не ограничились, и несколько дней подряд перебирали сундуки с милой девичьему сердцу всякой всячиной — и плакали.

Когда душераздирающие стенания прекратились, и Дуня обрадовалась тишине, пожаловали дружки жениха. Некоторые даже не дождались открытия ворот, сиганули через ограду, чем повеселили девчонок, ходящих все эти дни в гости к Маше как на работу.

Вот тут Дуне стало интересно, потому что начался громогласный торг за Машкину косу. Дуняшка в предвкушении скандала отчего-то подумала, что Машка решила сделать себе короткую стрижку, но оказалось, что речь шла о расплетании косы.

Молодежь азартно поторговалась, после чего сестра запела обрядовую песню. Все заслушались :  у Маши был красивый и сильный голос.