Книга Синдром убийцы. Комплект из 4 книг, страница 75 – Алекс Михаэлидес, Майк Омер, Лиз Ньюджент, и др.

— Вот. – Я положил на стол перед Диомидисом экземпляр «Алкесты» Еврипида.

— И что это? – Профессор непонимающе уставился на книгу.

— Трагедия Еврипида.

— Да, я вижу по названию. Зачем вы мне ее показываете?

— Произведение называется «Алкеста». Так же назван автопортрет Алисии, который она написала сразу после убийства Габриэля.

— Ах да! Верно. – В глазах профессора зажегся интерес. – Ассоциирует себя с героиней трагедии?

— Возможно, – согласился я. – Должен признать, я несколько запутался в интерпретации Еврипида. Хочу обратиться к вам за разъяснениями.

— То есть вы решили, раз я грек, значит, должен отлично разбираться в древнегреческих трагедиях? – Профессор расхохотался.

— Ну в любом случае лучше, чем я.

— Не вижу никакой связи. Это все равно что думать, будто каждый англичанин – знаток Шекспира. – Диомидис снисходительно улыбнулся. – Впрочем, на ваше счастье, в этом Греция сильно отличается от Англии. И каждый грек действительно знает древнегреческие трагедии. В них заключены наши мифы и легенды, наша история, наша кровь…

— Тогда вы сможете помочь мне! – обрадовался я.

Диомидис быстро пролистал «Алкесту» и поднял глаза.

— В чем заключается трудность? – уточнил он.

— Меня озадачивает то, что она не говорит. Алкеста принимает смерть ради спасения мужа и в конце чудом возвращается в мир живых, но почему-то хранит молчание.

— Совсем как Алисия.

— Да.

— Спрашиваю еще раз: в чем трудность?

— Между героиней Еврипида и Алисией явно существует связь, которая ускользает от моего понимания. Почему Алкеста в финале трагедии отказывается говорить?

— И как вы думаете почему?

— Не знаю. Вероятно, Алкесту переполняли эмоции?

— Возможно. И какой эмоции это коснулось прежде всего? – направлял мои рассуждения Диомидис.

— Радости? – предположил я.

— Радости? – Профессор засмеялся. – Тео, подумайте хорошенько. Что бы вы чувствовали на месте Алкесты? Самый близкий на свете человек оказался трусом и обрек вас на гибель. Это же настоящее предательство!

— Хотите сказать, Алкеста была расстроена?

— Тео, вас когда-нибудь предавали?

Вопрос профессора резанул по мне, словно ножом. Щеки запылали. Губы задвигались, но я не смог издать ни звука.

— Увы, да, – грустно улыбнулся Диомидис. – Вот и поведайте, что чувствует Алкеста?

На сей раз я не сомневался в ответе.

— Злость. Ее переполняет злость.

— Именно, – Диомидис кивнул. – И не просто злость, а смертоносная ярость! Остается лишь догадываться, каково им придется в дальнейшей супружеской жизни, Алкесте и Адмету. – Он хмыкнул. – Вернуть однажды обманутое доверие очень трудно.

— А что же Алисия? – спросил я, обретя наконец способность говорить.

— А что с ней?

— Алкесту обрекла на гибель трусость мужа, а Алисия…

— Алисия не умерла. По крайней мере, физически. – Диомидис умолк, и окончание фразы повисло в воздухе.

— Я понял! Что-то произошло, и это сломило ее дух! – высказал я догадку. – Алисия перестала ощущать себя живой!

— Возможно.

Но мне этого было мало. Я схватил книгу и уставился на обложку с изображением классической статуи – великолепной женской фигуры, увековеченной в мраморе. В голове пронеслись слова, сказанные Жан-Феликсом.

— Если Алисия «умерла», – медленно проговорил я, – значит, надо вернуть ее в мир живых.

— Верно.