Книга Наследие белого дракона, страница 149 – Ада Лисовская

— Она лишь защищала сына, − твердо произнесла я, стоя на своём. – Весь мир отвернулся от неё, она защищала то, что ей дорого. Вы бы не стали спасать своего ребёнка? Ламора знала, что Кайонел узнает правду и захочет захватить трон. Но она никогда не была чудовищем: сегодня она спасла его во второй раз. Это не я вытащила его из лап смерти, она помогла. И никто больше.

Грувия нахмурила брови, и я увидела решимость, промелькнувшую в её взгляде.

— Тебе нужно отдохнуть… Уведите нэссу!

— Только посмейте, − сказала я, и выставила вперед руку. Мороз заискрился на моих пальцах, кожу обожгло холодом, но я знала: он друг. В нём моя природа, как и природа Ламоры. Вокруг прокатился рокот. Драконы зашептались, и я кожей чувствовала их ядовитые осуждающие взгляды. – Она – моя семья, − повторила я тихо, всматриваясь в лица вокруг. – Он – моя семья. Мои волосы и бездарность – не драхховый знак, как любили повторять все вы, у кого высокомерие и чувство превосходства своего Рода над остальными закрыло глаза на всё вокруг. Тот свиток, − я указала рукой на Кайонела, начинающего открывать глаза. – украденный свиток Драххара много веков назад. Если моих слов недостаточно – новый император скажет вам то же самое! – когда я сказала о титуле Кайонела – драконы вокруг будто даже отступили. – Но он никогда не был свитком Первого дракона, − продолжала я. – Драххар и Ламархиэя оставили по одному свитку для будущих поколений. Этот всегда принадлежал ей, в нём её кровь и отголосок её души, поэтому никто из потомков Драххара, никто из императорского Рода с огнём Праотца в крови не мог раскрыть его. Но смогла Ламора. В ней пробудился дар Праматери, она – наследница льда Ламархиэи! И благодаря Ламоре раскрылся и мой дар. Прошу, нэс Грувия…

Я обернулась к Лавиуму: он беспомощно жался к холодной матери, испуганно смотря на драконов вокруг. Кайонел закашлял на полу, укрытом льдом, а потом с трудом поднялся.

— Спасибо, − прошептала я императрице, кладя венок из голубых роз к её ногам. Ледяная статуя Ламоры не была подвластна ни пламени, ни оружию, ни чему бы то ни было другому. Она искрилась в лучах солнца, протягивая руку к небу. А ночью её фигуру обволакивал лунный свет, проходил сквозь неё и заставлял переливаться голубой свет на цветах вокруг. Я приносила их сюда каждый вечер. Разговаривала с моей Морой, плакала, иногда плакала вместе с Лавиумом, который тоже скучал по матери. И когда я смотрела на него, я понимала: она сделала то, что сделала не чтобы закончить дело мертвой матери, не чтобы избавиться от голосов в голове. И вовсе не затем, чтобы обрубить ту связь с бездарными внизу, которую она, возможно, всегда чувствовала. Ведь и мой дар она пробудила из бездарности, раскрыв во мне свою природу. Ту, которую всегда презирала и ненавидела всем сердцем. Ту, которой мог полниться Низший мир.

Она сделала это ради сына. Чтобы он мог жить в мире, очищенном от порока и грязи, представления о которых дала Море её мать.

— Она любила тебя, − сказала я однажды, и парень вскинул глаза, полные боли. – Я видела её воспоминания. Она любила тебя сильнее императора, сильнее всех в двух мирах и сильнее собственной жизни. И только потому отталкивала. Прости её, хорошо?

Мне казалось, в тот момент глаза статуи блеснули, но через мгновение всё снова стало как прежде. Иногда казалось, что императрица вот-вот сбросит лёд и обретёт прежний облик, и я желала этого всем сердцем.