Книга Потомок царицы 1, страница 76 – Елена Галунец

— А зря, я думаю, он там прохлаждается, потому что, когда я хотела попасть к Аше в лекарское крыло и меня не пропустили, я его видела. Он тоже там ошивался.

— Почему не пустили? — спросила я, выцепив из ее словесного потока интересный для себя момент.

— Не знаю, никого не пускали по приказу ректора.

— Я, кстати, ему сказала, что я без спросу взяла мантию. Я ни слова про тебя не сказала, — тихо произнесла я.

— Когда меня не вызвали к ректору, я это поняла. Спасибо тебе огромное! — воскликнула она и снова потянулась обниматься.

Пришлось обнять её в ответ и смущённо посмотреть на мужчину. Он задумчиво потирал свой подбородок.

— Дядя! Аша хорошая! Я же говорила тебе, что она вылечила мое колено. Я ей еще тогда обещала помочь. Давай ничего не будем говорить моему отцу, и просто ты отправишь её домой, — елейным голосом заговорила она, и теперь я поняла, что они родственники, заметив небольшое сходство.

Хмм… А зачем тогда тот парень на представлении показал, как она, бросив цветок, побежала к нему? Задать об этом вопрос я не успела, потому что неожиданно открылась дверь, и на пороге появился высокий мужчина в строгом черном костюме с очень злым выражением лица. Маруа тихо ойкнула и медленно села обратно на диван.

— Даже купол от прослушки не поставил! Магистр Пелекс! У нас с вами состоится очень серьёзный разговор. В моем кабинете. Но сначала я пообщаюсь с адепткой Триаль и этой девушкой, — чуть ли не прорычал он, не сводя с меня хмурого взгляда.

Узнав в нём ректора, я забыла, как дышать, и, втянув голову в плечи, вздрогнула, когда он махнул рукой, рисуя в воздухе какой-то знак. В этот же миг за его спиной замерцал воздух. Следом появилась полупрозрачная плёнка, и она стала распространяться по всему кабинету. Мужчина наконец-то отвел от меня свой злющий взгляд и быстрым шагом прошел по кабинету. Расположившись за рабочим столом магистра, он сдвинул в сторону всё, что лежало перед ним. Затем облокотился на сцепленные между собой ладони, широко расставив перед собой локти.

— Даже не хочу слышать ваши оправдания! Адептку Триаль следует сразу же исключить, а вот вас, магистр, понизить в должности или перевести в другую академию, но… — сделал он ударение на это «но» и выразительно посмотрел на меня так, что я вздрогнула и поспешила отвести взгляд. Мельком глянула на бледную Маруа, затем на вытирающего пот со лба магистра и вдруг решила заступиться за них. Они — моя единственная надежда вернуться домой.

— Ггосподдин ректор, — заикаясь, еле выдавила из себя. Кашлянув, я попыталась придать голосу просящие нотки, но получался какой-то жалостливый писк: — Вы ведь всё слышали. Будьте снисходительны. Они просто хотели помочь своему родственнику и мне. Как только я уйду, никто не вспомнит о том, что произошло, и всё останется как раньше, — под конец я уже шептала, теряя окончательно свою решительность.

Зря я подняла глаза. Ректор смотрел на меня словно на букашку, которую хочет раздавить. От этого взгляда мне немного поплохело. И не мне одной. Маруа тихо застонала и облокотилась на спинку дивана. Возможно, остатками своего дара я ощутила мимолетное пощипывание кожи на лице, и потому, как магистр напрягся, я поняла, что ректор как-то воздействует на нас магически. Или, может, это он просто так гневается? Обдумать это как следует я не успела, услышав, как Маруа тяжело задышала. Повернувшись, я взяла ее за руку. Пульс зашкаливал, глаза стали закатываться, и, глядя на всё это, во мне словно что-то лопнуло. Страх пропал, а из задворок моей заячьей души вдруг выглянула давно забытая злость. Та детская злость попрошайки Аши, которая храбро сражалась и ругалась с такими же, как я, за кусок хлеба. За что? За что он так с нами? Как он смеет пользоваться своим положением, запугивать и тем более влиять своей магией на тех, кто в разы слабее? Ругнувшись на себя, я прикоснулась пальцами к вискам Маруа и сосредоточилась. Секунда, две, три — и вот ей становится легче. Дыхание восстановилось, а меня замутило. Рановато я к своему дару обратилась. Мне бы по-хорошему еще денек не призывать магию, но уже поздно сокрушаться о содеянном.