Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 55 – Аматариэль Джулианна Кортес

Портьеры разлетелись в стороны от одного порыва его взбесившейся ци.

В центре утопающего в полумраке зала, освещенного лишь мерцанием магических светлячков, возвышалась исполинская статуя Будды. Вылитое из чистого золота божество сидело в позе лотоса, опустив полуприкрытые глаза в вечном, бесстрастном созерцании суетного мира. Его лик источал абсолютный покой, который сейчас казался жестокой, злой насмешкой над тем чудовищным штормом, что бушевал в душе Верховного Жреца.

Хаоян подошел к подножию статуи. Постамент был вырезан в форме гигантского распустившегося лотоса из белого мрамора.

Мужчина не стал бережно опускать меня, вместо этого он бросил меня на холодный камень постамента.

Я болезненно охнула, когда моя спина ударилась о мрамор, и инстинктивно попыталась отползти назад, упираясь лопатками в прохладные золотые пальцы ног гигантского Будды. Бежать было некуда, кровавые печати Абсолютного Удержания на дверях отрезали этот зал от всей Поднебесной.

— Хаоян, остановись, — мой голос предательски дрожал. Я видела, как он медленно, не сводя с меня потемневшего взгляда, приближается. — Ты Верховный Жрец. Ты стоишь перед лицом своего божества. Если ты сделаешь это... пути назад не будет. Небесная Кара сожжет твои меридианы!

— Небеса покинули этот павильон в тот миг, когда я впустил в него тебя, — его голос был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемого рыка.

Мужчина опустился на колени прямо передо мной, на белый мраморный лепесток, запирая меня в ловушку между своим напряженным телом и холодным золотом статуи.

Его рука потянулась к моей шее. Я вжалась в божество, в панике зажмурившись, ожидая удара или удушья, но его длинные пальцы не причинили боли. Они лишь грубо и властно вцепились в ворот моей грубой серой рубахи.

Резкий рывок.

Дешевая ткань разорвалась с жалобным треском, обнажая мои ключицы, плечи и бледную кожу груди, мгновенно покрывшуюся мурашками от холода зала и первобытного ужаса.

Я ахнула, судорожно скрещивая израненные руки на груди, чтобы хоть как-то прикрыться. Мои запястья все еще кровоточили после того, как я пыталась вырваться из его ледяных пут.

— Не смей прятаться от меня, — прошептал он, и его руки жестко перехватили мои запястья, без усилий разводя их в стороны.

Его взгляд обжег мою обнаженную кожу. В этом взгляде было столько голода, столько изломанного, больного обожания, что мой внутренний демон, спавший под печатями, встрепенулся, отвечая на эту темную энергию.

Я дернулась, пытаясь высвободить руки, но его хватка была железной.

— Пусти! Ты не в себе!

И тогда Цзян Хаоян сделал то, от чего кровь застыла в моих жилах.

Одной рукой он намертво вжал оба моих запястья в мрамор над моей головой. А свободной — медленно потянулся к своей собственной шее. Там, на широкой груди, поверх безупречно белой ткани одеяний, покоились его священные четки из тысячелетнего горного сандала. Великий артефакт, который он не снимал ни днем, ни ночью. Символ его веры, его абсолютной чистоты, его статуса. Каждая деревянная бусина была напитана десятилетиями его светлых молитв.

Его пальцы сжались на прочной шелковой нити четок.

Он дернул.

Нить с глухим треском разорвалась. Несколько сандаловых бусин со звоном покатились по мраморному постаменту теряясь во тьме зала.