Книга Узник, страница 31 – Максим Мацель

— Вы уверены, что вам писал сам король?

— Я знаю руку Понятовского, потому в подлинности письма у меня сомнений не было. Вскоре я получил письмо и от пана Загорского. Уж не знаю, как он планировал увидеть меня в сердце Петропавловской крепости, однако тогда я не ответил на его просьбу. Вы хотите знать, что заставило меня поменять свое мнение? Я уже извещен, что король такой же пленник, как и я. Его вынудили отречься от престола, и сейчас он под охраной русских драгун заточен в Гродненском замке. Надеюсь, его не ожидает участь несчастного Людовика; кровь его и его красавицы супруги еще не успели смыть с парижской гильотины. Хотя нет! Не думаю. Русская императрица боится французской заразы больше, чем черт ладана. Она будет держать своего бывшего фаворита рядом, но на небольшом отдалении, пока кто-нибудь из них двоих первым не отправится к Езусу. Пожалуй, всё! – закончил Костюшко и посмотрел на Станислава.

— Бывшего фаворита?

— Ах да! Вы могли и не знать. Вас ведь тогда еще не было на свете. Так вот, польский король в пору своей юности служил в Петербурге при английской миссии в качестве секретаря у британского посла. Это была первая любовь Екатерины II. В то время она еще не была императрицей.

— Понятно. К своим словам добавлю немного. Загорского арестовали незнакомые мне люди и увезли в неизвестном направлении спустя две недели, как он прибыл в Петербург. В доме, где он проживал, обнаружен труп одной весьма высокопоставленной особы, которая бесследно исчезла примерно в то же время. Известно, что они водили знакомство с Загорским. У меня тоже всё.

— Я подумаю над тем, что услышал, – произнес Костюшко. – Обещаю, если вспомню или узнаю что-либо новое, дам вам знать.

— Взаимно, пан Тадеуш.

Стас попрощался с Костюшко довольно прохладно и быстрым шагом направился к себе. Он был уверен, что Костюшко не счел нужным откровенничать с ним до конца. Его это злило.

— Доброго денечка, ваше благородие, – приветствовал его вахмистр.

— И тебе, Захар. Как поживаешь?

— Вашими молитвами, господин Станислав. А вот у вас, я погляжу, нашла коса на камень. Слегка повздорили с товарищем вашим?

— Почему так решил, Захар? – с искренним интересом спросил Стас.

— Я, ваше благородие, азбуку персей^[28] издавна читать приучен. Мне издалека видать, когда двое ругаются аль милуются. Вы внимайте другой раз, а то и кто иной такое приметит. Замордуют вас после ненужными расспросами.

— Вот что, Захар! Ты с лошадьми умеешь обращаться?

— Знамо дело! Я в армии больше двух десятков лет при лошадях состоял.

— Это хорошо, Захар. Послушай-ка, давно ли ты в крепости служишь?

— Давно, ваше благородие. Седьмой годок пошел.

— Раз ты такой наблюдательный, должен всех знать, кто по нашей части сюда хаживает. Из экспедиторов.

— На память не жалуюсь, ваше благородие.

— Припомни-ка, может, видал такого: роста среднего, строен, волос светлый. А глаза у него такие… пустые, что ли. Черное носит.

— Был один такой. Может, раз или два я его примечал. Давно уже – сразу, как на службу поступил. Я его потому запомнил, что в тот день именины государыни праздновали. У нас приказ по крепости прошел – в парадных мундирах всем быть. Да и в городе народец в пух и прах разоделся. А этот… точно ворон на погосте: черный, злой и только глазищами стеклянными водит. А за ними – пустота, души нет. Правда, давно уж он не объявлялся, лет с пяток.