Книга Изменитель, страница 48 – Олег Шишкин

Гигантам уже не было места в измельчавшем мире, хотя иной раз их призывали оформить какую-нибудь древнюю традицию, быть привратниками или элементами декора на торжественных излияниях благодарности пузатой мелюзги, порожденной эпохой вымирания. Такие церемонии вчерашние мастодонты посещали со смешанным чувством презрения и неловкой благодарности: вот ведь, еще помнят. Но как же им не хотелось быть с этими червями-пенисами в одном виварии! Как страдали они, понимая, что их миссия больше не нужна и что красные флаги – это только детальки плохонькой декорации для величайшей измены, которой нет оправдания, что великий красный мир более не реальность, а лишь имитация былого величия.

Вот и композитор Инцкирвели ощущал дидактичность своего положения. Он уже не принадлежал к иерархии высших существ, а, повинуясь негативной эволюции, переместился в сферу обслуживания и часто ждал, когда же они наконец позвонят, когда же они соизволят… Ночами вчерашний мэтр грезил потерянным эдемом. И тогда, достав из шкафчика зеленоватого стекла штоф, наполненный душистой чачей, всасывал ее в себя из еще бабкиной граненой рюмашки, приехавшей в Москву из далекого и вечно пьяного села Вазисубани^[46]. Одинокую пьянку Инцкирвели устраивал в компании с большущим листом ватмана с карандашным наброском Александра Герасимова «Прием товарищем Сталиным Вано Георгиевича Инцкирвели в Кремле по случаю вручения композитору Сталинской премии 1-й степени за оперу „Кавалер Золотой Звезды“ по роману Семена Петровича Бабаевского, лауреата трех Сталинских премий».

— Что же ты, Сашка, идол, – говорил он, обращаясь к давно уже покойному художнику, – работенку-то не закончил? Что ж ты оставил ее на полпути? – И, не получив ответа, сам отвечал за художника: – А что же ты, Вано, не успел свою премию получить до смерти вождя? Ведь ты клялся и божился мне, что приказ уже подписан.

Приказ действительно был подписан, но Хрущев отменил его, а злые языки утверждали, что с оригиналом этого приказа Хрущев демонстративно сходил в туалет по дороге на охоту в Завидово.

Пожелтевший монументальный рисунок был прикреплен канцелярскими кнопками к стене кладовки. Там, в окружении домашнего хлама, ночами и грезил композитор. Уевшись в сиську, он чокался со Сталиным, который встречал его нарисованного, молодого, еще полного жизненных сил, в Георгиевском зале Кремля. Еще совсем-совсем не обосранного Хрущевым…

— Ах, какая ж эпоха, твою мать, пошла кобелю под хвост! – сокрушался Инцкирвели.

2

Толик долго ехал на лифте и, только когда тот остановился на нужном этаже, понял, что забыл номер квартиры.

Выйдя на лестничную площадку, он увидел, что квартир две, и теперь нужно угадать номер. Он решил, что будет левая, и позвонил в дверь. На пороге оказался Фитиль – тот самый, который приходил к тестю! Фитиль перепугался и спросил:

— Вам чего?

— Извините, я, кажется, перепутал квартиры, – пролепетал от удивления Толик и позвонил в соседнюю дверь. Однако он видел, что Фитиль ждет: так ли это?

Но вот правая дверь отворилась, появился Инцкирвели, сказавший:

— Ну долго же вы телепали, честное слово!

Толик прошел за Инцкирвели в гостиную, где стояли огромный рояль «Стейнвей» и стол, покрытый вощеной бумагой. В окне эркера пылала кремлевская державная панорама.