Онлайн книга «Изменитель»
|
— Ступени времени? Обманчивая иллюзорность? Я слушаю тебя и думаю, что это какая-то кабалистика. Сдвиги и потусторонний мир… Додекафония, атональность, хаос. Ну разве это не чернокнижие и еретизм? – напирал Толик. — Порядок вреден музыке. Она ведь рождается из звука, а звук – провокация времени и пространства. Внутренний дискомфорт наступает оттого, что вокруг много порядка. Он вызывал дикое подозрение и у любого нормального существа провоцирует протест. Нет-нет-нет! Стоп-стоп-стоп! Эта музыка сразу отрубает тебя от радио и от газеты и направляет сознание в состояние свободы от структур, которые тебя окружают. Я начинаю брать шум дождя и задаю себе вопрос, как нормальный человек: это же тоже музыкальные звуки? — Ты просто собираешь звуки согласно со внутренней структурой и лепишь из них что-то. Но правы и те в Союзе композиторов, кто тебя обвиняет: эти произведения искусства создаются аристократами для аристократов. А что с этого получит фрезеровщик или штукатур? Что получат люди на колхозном току или механизаторы целинных земель? — Мне жаль фрезеровщиков и штукатуров, – сказал Эдисон. – Жаль, потому что для пролетариев у меня ничего нет. — А что это за партитура? Что за вещь? – оставив иронический тон, поинтересовался Толик. — Написано для одиннадцати инструментов и голоса. Принцип прост: столкновение порядка и хаоса. Почти так же, как пирамида майя, созданная великими архитекторами и математиками для безумных жрецов. Партитура долго вызревала, навеивалась совсем неочевидным литературным источником – поэмой Габриэллы Мистраль[40] «Цветочные войны». По правде говоря, она посвящена индейским обрядам военных жертвоприношений, культу Солнца. Поэтому нужны особые приемы озвучивания текста… — Чему-чему посвящена? — Да, культу Солнца и Богу детей Тонакатекутли… Причудливо, трудновато выговорить, но в этом что-то есть от звуков космоса, от мрачных обрядов… — Я где-то уже слышал это имя. — Наверное, у вас, в редакции Иновещания? Приходил какой-нибудь индеец-коммунист и рассказывал легенды. Правда, у них всегда кровавый финал, жертвоприношения и прочее. Они ведь верили, что миру для существования необходимы многочисленные жертвы, что только кровь кормит космос… — Нет, индейцы пока к нам не приезжали. Это я не там слышал. Но где? Толик задумался и вдруг вспомнил подслушанный разговор тестя и Фитиля. Это совпадение его поразило. — Ну что же, тогда я должен сказать тебе, что вся моя затея… Толик уже не слушал рассуждения Эдисона, а с подозрением рассматривал зал тон-студии Мосфильма: огромный киноэкран, ряды пюпитров и стульев, дирижерский помост. Но особенно странно смотрелась застекленная и отделенная от зала окном рубка звукорежиссера: там не было света, она пустовала. Но черный прямоугольник окна притягивал взгляд Толика, и он не мог сказать почему. Пространство за стеклом внушало нервное чувство присутствия неизвестного, кого-то, кто преднамеренно напоминал о себе, подавая импульсы из-за стеклянной прозрачной перегородки у пульта звукорежиссера. Теперь это неявное существо возникало в намеках, в недосказанности и даже в прямых напоминаниях. Сущность пронизывала зал и адресовала акценты именно ему. Но почему? (Я очень хорошо помню этот момент во время нашего разговора на лоджии в Гаване. Тогда Толик осекся, посмотрел на меня смущенно и спросил: «Вы не считаете меня сумасшедшим?» Я сказал: «Нет». И он продолжил.) |