Онлайн книга «Смерть на Кикладах. Сборник детективов №3»
|
Ямщик, качая головой, похлопал рукавицами, пытаясь согреть руки. Так оно али нет — про то нам неведомо, испокон на Руси недовольных всегда была прорва ненасытная, им только повод дай! Шалят стрельцы, супостаты, да и на дорогах неспокойно: пришлые да беглые распоясались, за кистени берутся. Нам-де, царские «немцы» не указ, — сами не лыком шиты! Да и то сказать, после крымского похода много вернулось людишек покалеченных, озлобленных и обездоленных. Кто успели, — те на вольный Дон да Волгу-матушку подались ушкуйничать[87], кто замешкались — по лесам ночными татями[88] схоронились… Боязно ездить-то нынче и днем, а этот, вишь, подавай ему «Моску, Моску!» — в ночь погнал! Да разве ж такому растолкуешь чего? Грамота, вишь, охранная у него Посольского приказа, да не простая, — с печатью сургучной на нити шелковой, так что с того? В нос всем тычет, серчает, что отговаривать смеют… Грамоткой, мил человек, кистеня не перешибешь!.. Даром, что слуга у него толмачем, ничего барин слушать не хочет! Что с него взять, — немец! Аль хранцуз? Да кто их разберет! Авось, пронесет нелегкая! Заплатит вдвойне — новую сбрую справлю да молодой жене — узорный плат, — пущай, дуреха, радуется!.. — Ох, студено! Охо-хо-шеньки! — пожаловался уже вслух сам себе бородатый детина-ямщик, одетый в видавший виды армяк, подпоясанный ярким синим кушаком, и поярок — шапку из овечьей шерсти, что в народе еще прозывают «гречником» за сходство с одноименным пирогом. Заметив, что коренной снова тянет шею в сторону леса, словно прислушиваясь, тревожно всхрапывает и сбивает шаг всей тройке, беззлобно прикрикнул, поиграв кнутом: — Ну, балуй у меня! Скотина окаянная! Башкой он крутит! Вот я тебя ужо охолону! Н-но, пошел! Сквозь окна возка, что были забраны слюдой, вставленной в тонкие свинцовые рамки, как квадратные соты, и сквозь неплотно задернутые занавески пробивался свет: внутри горела неяркая лампа. На мягких подушках, застеленных персидскими коврами, в куньей шубе и шерстяных рукавицах, с намотанным на голову поверх шелкового тюрбана шерстяным платком, дремал крепкий на вид старик лет восьмидесяти, положив ноги, укрытые лисьим мехом, на удобную мягкую скамеечку. Печка работы голландских мастеров, заботливо протопленная его слугой на последней остановке, уже начала остывать. Благодаря конструкции, ее тепла хватало на целый перегон, и в возке, обитом изнутри войлоком и по нему — темно-красным бархатом, всегда было тепло и уютно. Старик любил тепло, и Жюль — старый слуга, едва ли не ровесник хозяина, первым делом следил, чтобы в дорогу печь всегда была готова. Слуга ехал следом с охраняемым обозом, отставшим на несколько верст, в котором помимо продуктов и угля в дорогу были подарки московитам и их женам: отрезы восточных шелковых тканей, брабантские кружева, флаконы большие с кельнской водой и фиалы малые с розовым и лавандовым маслом из Грасса, серебряная посуда… Все — безделица. Главные свои сокровища старик всегда возил с собой. Перед ним на подушках лежали вещи, выдававшие в нем бывалого путешественника: три заряженных кавалерийских пистолета, шпага с серебряной насечкой на эфесе, короткий и кривой турецкий ятаган, карты Австрии, Пруссии, Польши и Московии на французском языке, письменный прибор с толстым пучком гусиных перьев и похожей на бочонок медной чернильницей восточной работы. |