Книга Секрет актёрского мастерства, страница 58 – Инна Ласточка

— Ксандр, Ксандр! — прервал их Огюстус. — Давай разберёмся, — он поспешно поднялся на сцену, отбивая лёгкий стук каблуками своих туфлей. — Вот Тригорин, он у нас кто? Что он делает? Понтуется? Выпендривается? Красуется перед Ниной?

— Нет, — Ксандр сел на край помоста и спрыгнул с него. Помост подёрнулся пеленой, концентрации внимания стало меньше, и магия начала исчезать. — Конечно, нет. Он…

— Талантливый человек, — сказал Огюстус. — Талантливый, но чувствует, что ему стало нехватать впечатлений, запала. Он чувствует, что пишет всё хуже и хуже. Он теряет связь с действительностью, с современностью, как некоторые из нас, не покидающие стен театра с момента его основания.

Ксандр кивнул. Муза подумала, что Огюстус говорит именно о нём, но неожиданно встретила взгляд Ксандра и поняла. Нет. Не о нём. О себе. О самом себе.

— Муза, давай вот оттуда, — Огюстус щёлкнул пальцами, не глядя на Музу. — Что там было? Я отказываюсь понимать?

— А да, — Муза подошла к ним ближе. — Я отказываюсь… да… простите. Я отказываюсь понимать вас. Вы избалованы успехом, вы просто привыкли…

— А, — Ксандр отмахнулся и пошёл по сцене. Муза пошла рядом, Огюстус на шаг позади, тихо, будто не касался ногами пола. — Каким там успехом? — произнёс Ксандр голосом разочаровавшегося в жизни человека. — Я никогда не нравился себе, я не люблю себя как писателя. Вот эта вода, деревья, всё это прекрасно, оно пробуждает во мне воображение, страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист, не художник, я гражданин. Я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то обязан говорить о народе, о его страданиях, о его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее. И я пытаюсь, искренне пытаюсь писать об этом, и тороплюсь, потому что меня подгоняют со всех сторон, и мечусь как загнанная лисица. А жизнь… жизнь мчится вперёд, несётся всё дальше и дальше, а я отстаю. Отстаю! Как мужик, опоздавший на поезд, и в конце концов понимаю, что умею писать только пейзаж, а во всём остальном фальшив, и фальшив до мозга костей.

— Вы заработались… — начала было Муза, но Огюстус остановил её, взял Ксандра за плечо и развернул к себе.

— Хорошо, но нужно больше. Больше. Вслушайся в это. Тригорин писатель. Писатель! Для народа! Родину любит!

— Опять загадки эти, — проворчал Ксандр.

Огюстус хмыкнул.

— Тригорин — это человек с достоинством, а ты обласканного славой звезду играешь. Капризничаешь, страдания ради страданий изображаешь. Любовь к Родине, желание о народе говорить, это для Тригорина не прихоть. Не прихоть! Вы тут ищете, кто плохой, кто хороший, — он ткнул пальцем в сторону кулисы, — и не надо возражать, я знаю, Лео. Я про вас всех тут всё знаю. На этой сцене. Ищете чёрное и белое. А нет тут чёрного и белого, злых и добрых. Все вы просто люди. Глубоко несчастные обыкновенные люди. Мы «Чайку» ставим, да и любую классику, потому что она актуальна всегда. Потому что в себе найти что-то хотим, себя понять и людям в этом помочь.

— И как это сыграть? — Ксандр переглянулся с Музой.

Огюстус отвернулся и пошёл к спуску со сцены.

— Ну, вот и подумай на досуге.

* * *

Муза вышла с репетиции в совершенном раздрае. Несмотря на то, что она неплохо знала «Чайку», ей никогда не приходило в голову посмотреть на Тригорина под таким углом. До того, как она стала работать с Огюстусом, ей всё в пьесе было предельно ясно, сейчас же Музе казалось, что она не знает и не понимает ничего.