Книга Крапива, страница 23 – Даха Тараторина

Хворобная ногами в землю вросла. К чему она отцу с матерью, больная да горемычная?

— Без меня беги.

Кони у ворот ярились, напуганные звоном и криками. Не раз и не два каждый из них бывал в бою, но то под седоками. Без твёрдой же руки они обезумели.

Крапива в последний раз взглянула на отца, а тот, будто предвидев что-то, закричал.

— Вернись, дура!

Но Крапива неслась к стойлу. Она подхватила обронённый кем-то серп, шарахнула кинувшегося наперерез шляха и рубанула кожаный ремешок, что удерживал самого крупного жеребца. Тот встал на дыбы и бешено заржал.

Серп застрял в жерди, но конь, почуяв свободу, ударил копытами, и та разлетелась в щепки, освобождая весь табун.

Уж и до того была суматоха, но теперь, когда перепуганные скакуны носились меж домов, началось неслыханное. Одно к счастью: бой и впрямь прекратился, ведь под копытами погибнуть не хотелось никому.

Гнедая лошадь крупом задела девку, и та отлетела к частоколу. Голова мотнулась из стороны в сторону, по затылку что-то глухо стукнуло, и мир поплыл у Крапивы перед глазами.

Тяпенки словно дымом заволокло: уголья, пыль, крики, ржание – всё смешалось в одно. Вот засвистел шляховский вождь, тщась утихомирить животных, ухватил жеребца за повод, но тот, разрезанный надвое, выскользнул из ладони.

Наконец конь признал седока. Не унялся, да и слушаться не спешил, но держался рядом с вождём, и тот вскочил в седло, стиснул заместо уздечки длинную гриву. А дальше случилось страшное: вождь направил жеребца аккурат на княжича. Хороший конь нипочём человека не обидел бы, но степные скакуны супротив хозяев ничего сделать не могли. Конь встал на дыбы и забил в воздухе копытами. Княжич махнул мечом, но лишь разозлил жеребца и тот ударил его по голове. Влас закатил глаза и принялся оседать, но вождь крепкой рукой ухватил его за загривок и втянул в седло, уложив поперёк. Меч сразу уткнулся в беззащитное горло, а вождь прорычал:

— Вашэго кнэжича ищитэ в стэпи! Мэртвым!

И направил жеребца к воротам. Те так и остались настежь, по старинному обычаю: коли чужак в доме, запирать двери не моги.

Жеребец призывно заржал, и прочие кони направились к нему, подбирая седоков. И то, что шляхи уезжали, не взяв дани, было едва ли не страшнее, чем если бы разграбили деревню. Ибо значило это, что вернутся они вдругорядь, очистившись под лунным светом для большой битвы. И живых после неё не останется.

Крапива сидела у ворот, глядя, как проносятся мимо лошадиные ноги. Один из коней замедлился, с его седла спрыгнул человек и приблизился к травознайке.

— Крапива? Живая?

Девица с трудом подняла отяжелевшие веки. Перед нею на корточках сидел Шатай.

— Не знаю, – ответила она.

Он усмехнулся:

— Живая!

Хотел вернуться в седло, но девица, ошалев от собственной наглости, взмолилась:

— Возьми меня с собой!

— Тэбя?

— Возьми, забери отсюда! Жизни здесь нет и не было никогда! Умоляю, увези меня в степь! Что хочешь сделаю!

— Что хочу?

Шлях, верно, растерялся. С ним прежде женщины говорили мало, а тут сразу в седло просится… А каждому шляху известно, коли в седло девицу взял, то и защищать поклялся.

— Садись, – коротко кивнул Шатай.

Медлить не следовало: друзья всё сильнее отдалялись, зато вороги собирались с силами и не прочь были порвать на части последнего оставшегося в деревне шляха.