Книга Крапива, страница 157 – Даха Тараторина

Она будет принадлежать лишь ему. И никто не посмеет помыслить о жене сына вождя. Быть может только так и удастся защитить любимую? Уж чем-чем, а честью ради неё он пожертвовал давненько. А княжич… ему он отрежет то, чем так гордится срединный ублюдок. И вырвет глаз просто потому, что так захотелось.

Столь яркой и сладкой была картина, что Шатай вздрогнул, когда Влас, отчего-то с обоими глазами, напал на Змея. Отец играючи отбил атаку.

— Ты останешься здесь, в грязи, или пойдёшь со мной, – сказал Змей. – Ну?

Шатай открыл рот… Но заговорило небо.

Оно закричало так, что глухой услышал бы. И ответом ему стал стон земли. Долго она пела, любовью и уговорами взывая к своим детям, но пришёл срок, когда земля боле не могла петь. Она стонала, умирая и захлёбываясь кровью, а люди всё продолжали вспарывать друг другу глотки.

Подсвеченные молниями, чёрные тучи на миг расступились, являя взорам разгневанные лики богов. Кто-то закричал и пал на колени, кто-то пуще прежнего зазвенел железом, взывая к милости и принося жертвы небожителям. Вот только не таких жертв желали боги… Священное древо на холме вспыхнуло, как сухая лучина, казалось, от дождя пламя лишь сильнее разгорается, выпуская из ствола мать-Рожаницу. Складки коры чернели и осыпались, дождевые струи плетьми хлестали по спинам нерадивым детям. В грохоте звучал не то крик, не то вой, и стало не разобрать, кричат люди или нелюди.

А после всё разом прекратилось, замерло в предсмертной судороге, но лишь для того, чтобы ударить снова. Земля дрогнула, а холм, нависающий над маленькой деревней на границе Срединных и Мёртвых земель, величаво сполз вниз, навеки укрывая людей.

Когда те немногие, кого не завалило насмерть землёй, сумели подняться, буря лишь набирала обороты. Словно челн, разрезающий воду, холм разделил сражающихся надвое, и с какой стороны остались друзья, а с какой враги, было уже не разобрать.

Ком земли давил на грудь, Шатай с усилием откинул его и поднялся на нетвёрдые ноги. Окрест лежал погост. Поломанные руки и тела, пики и топоры, торчащие из рыхлой чёрной земли, стоны, доносящиеся откуда-то снизу.

— Влас! – Собственного голоса шлях не расслышал, лишь закашлялся от боли в груди. – Княжич, будь ты проклят!

Земля под сапогом зашевелилась, и Шатай пал на колени, раскидывая её в стороны. Человек был жив и лепетал молитву Рожанице. Уже неважно, шляхом был тот человек или срединником. Шатай до пояса откопал раненого.

— Дальшэ сам!

И заковылял к следующему. Те, кто освобождался, помогали выбраться остальным. Намокая, земля тяжелела, и, чем дальше, тем сложнее было доставать людей из-под завалов. Непостижимая тяжесть давила на них: огромная ступня и кусачие мошки, не иначе.

— Помоги!

Шатай двинулся на зов, чтобы узнать в изуродованном теле одного из жестоких бойцов Змея. Нынче он не ломал чужие кости и не раскручивал над головою пращу. Он лежал под огромным валуном, и его тело ниже пояса было расплющено.

— Помоги… – повторил шлях. Из его рта потекла бурая пена.

— Тэбэ ужэ нэ помочь…

Шатай осмотрелся, поднял выпущенный кем-то меч и сжал рукоять.

— Могу лишь прэкратить твои мучэния.

— Да… – попросил умирающий, и шлях внял его мольбе.

Отчего-то убить на этот раз оказалось сложнее, чем в бою. Горло перехватило, воздуха не хватало, а дождь на щеках вдруг стал горячим. Неужто ради такой кончины сражались отчаянные воины? Неужто Хозяйка Тени не посчитала бойцов достойными гордой смерти? Да и есть ли она – гордая смерть? Или в уродстве, что творится вокруг, и есть её истинный облик?