Книга Стужа, страница 14 – Даха Тараторина

Стужа отставила посуду, а кулаки прижала к коленям. Глядеть на Мороза она избегала.

— Прости, коли чем обидела, господине. Я… Не ждала, что ты принимать меня станешь. Вот и боюсь слово поперек молвить.

— Боишься? – Голос его загремел так, что утварь, изо льда вырезанная, зазвенела. – А и верно! В Сизом лесу ведь зло обитает, и имя ему – Мороз. Силы у него немеряно, а злобы на десятерых хватит! И коли разгневается да вырвется из чащи, лишь одним сыт будет. Так?

Стужа втянула голову в плечи. Всякий в Смородине знал о чудище из леса, но навряд ли кому с этим чудищем довелось словом перемолвиться да кашу из одного горшка есть.

— Так? – требовательно повторил Мороз.

— Так, господине…

— И чем же? Напомни-ка, девка, чем можно угомонить того, кто одной злостью живет?

В носу у Стужи засвербело.

— Ну? Говори!

— Кровью девичьей… Невинной. – Она вскинула взгляд и твердо докончила: – То нашим дедам их деды передали. Чтобы не выпустить Мороз из Сизого леса, надобно задобрить его жертвой. Вот только ни одна из девиц, что к тебе отправилась, не воротилась и не рассказала, как себя вести в твоих владениях. Потому, уж не обессудь, прежде чем напоить своей кровью, я тебя кашей накормила.

Помстилось^[20] или в бороде мелькнуло нечто, схожее с ухмылкой? Мороз склонил голову набок:

— А дальше что делать будешь?

— Что прикажешь.

Мороз хмыкнул:

— Коли плясать прикажу?

— Спляшу, – уверенно ответила Стужа.

— А велю голой в снегу кататься?

— Твое право.

— А… – Черные глаза-угли сверкнули издевкой. – Если потребую постель мне греть?

Рука Стужи сама собой метнулась ко вспоротому вороту – стянуть края, спрятать нагие плечи. Ну да что уж… Коли господину любо, чтобы она голой по его избе ходила, так тому и быть. Она лишь бросила гордо:

— Вот уж не думала, что, прежде чем сожрать, кот с мышкой играться станет.

Мороз ответил:

— Кот сливками сыт. А вот мышь эдакую впервые встречает. – И, подумав, добавил: – Возьми нож да вспори себе ладонь.

Ни мгновения Стужа не выжидала. Не спрашивала, для чего надобно, не спорила. Нож она приметила на полке, когда плошки доставала. Рукоять его была бела, а клинок – кусок острого льда. Девка достала его, сжала в одной руке и полоснула по другой. Хорошо полоснула, не жалеючи. Рана сразу набухла кровью. А Мороз вскинул брови и сказал:

— Дурная ты али честная?

— То и другое, господине, – процедила Стужа, сдерживая влагу в глазах. Не дождаться коту мышкиных слезок! Подошла к Морозу и протянула руку раной кверху. – Прикажешь в чашку нацедить? – с вызовом спросила она.

Мороз стиснул ее запястье и… припал губами к порезу. Холодны были его губы, но и им не остудить крови горячей! Стужа пискнула, но руки не отняла. Мороз лизал ладонь, что голодный пес, мало не зарычал, когда Стужа покачнулась и едва не вырвалась. Да после вдруг сам отпихнул и спросил:

— А если прикажу иное? Возьми тот самый нож, возвращайся домой да вспори брюхо первому, кого встретишь.

Обряд сделал девку красавицей: густы стали волосы, заалели уста и румянец на щеках. Но после слов Мороза румянец исчез, как не бывало. Ну как первой попадется сестрица Нанушка? Или батюшка? Да не все ли равно кто? Стужа медленно покачала головой:

— В твоих владениях я тебе принадлежу. Но за границей Сизого леса… Не обессудь.