Книга Вечера на хуторе, или как укротить миллиардера, страница 27 – Лина Мак, Лада Соль

— Ну вот и подышите, – добавляет Громов и, подхватив её под локоть, ведёт к машине.

— Помогите! Спасите! Убивают! — заорала сразу Красина-старшая, а я замечаю баб Зою возле её калитки.

— Ой, батюшки, свершилось! С богом, ребятки. Завезите её куда подальше уже, — и машет нам вслед белым платочком.

* * *

— Дина, пожалуйста, давай поговорим, — прошу дочь, но она не открывает.

Чувствую себя отвратно. И снова всему виной этот Соболев!

Ой, Варя, очнись! Не Соболев виноват. Точнее, не только он! И ты это прекрасно знаешь. Теперь уже точно!

— Диночка, девочка моя любимая, — шепчу я, снова стуча в дверь, но слышу только тихое шуршание за ней.

Понимаю, что моя дочь снова прячется. Снова тихо плачет там, в полном одиночестве, а я…

— Прости меня, моя хорошая. Прости за всё, — тихо говорю я и опускаюсь на пол, рядом с дверью в комнату дочери. — Бабушка у тебя просто очень… — но я замолкаю.

Что я должна сказать сейчас собственному ребёнку, если сама не понимаю, что произошло?

Хотя нет, я всё прекрасно понимаю и даже могу догадаться, что сделала моя мать. Но какая-то совсем крохотная часть меня не хочет в это верить. Она же тоже мама. Она рожала нас со Славкой.

После рождения Дины я поняла для себя одну истину: женщина, которая пережила естественные роды, не имеет никакого права обижать собственное дитя. То, что мы ощущаем, рожая ребенка, должно клеймом выжигаться внутри и напоминать нам, через какие муки в мир приходят дети.

— Диночка, солнышко моё, давай поговорим, — предлагаю я, откидывая голову назад, и прикрываю глаза. — Лучше спроси у меня, маленькая моя. Давай я тебе расскажу всё. Только не молчи.

Слышу, как за стенкой что-то падает, а потом раздается тихое сопение. Совсем рядом, но дверь не открывает. Понимаю, что Дина тоже села на пол и слушает.

— Спрашивай, моя хорошая, — вздыхаю я.

— Он… — еле слышно произносит Дина, но не договаривает. Тихий всхлип. — Дядька Соболев мой папа?

Моя девочка спрашивает так быстро, что если бы я не превратилась вслух, то не разобрала бы. Но вопрос правильный и точный. Даже ответ однозначный. Но почему же мне так сложно ответить родной дочери?

— Бабушка уехала? — ещё один вопрос, а я только и могу, что угукнуть.

Щеколда на двери натужно скрипит, и та медленно открывается. Дина не выходит, но дверь приоткрыта.

— Мам? — вопросительно зовёт меня моя малышка, и я теперь отчётливо слышу слёзы в её голосе.

— Дина, знаешь, люди такие странные создания, что часто только через боль понимают уникальность вселенной, — говорю какую-то непонятную чушь и сама себе мысленно отпускаю пощёчины.

Да очнись ты, Варька! Это твоя дочь! Она хочет знать ответ на свой вопрос!

— Мама-а-а, — стонет Дина, и я представляю в этот момент, как она закатывает глаза.

— Да, — выдыхаю еле слышно. — Соболев Игорь твой папа.

В доме повисает гробовая тишина. Давящая, убивающая. Мне кажется, что всё, что мы строили с Диной, сейчас разрушается. Я боюсь что-то ещё сказать, и Дина молчит. Между нами стена, но мне в этот момент кажется, что она с каждой секундой становится всё толще.

— Нормальный он, — слышу тихие слова дочери. — Тормоз, конечно, но ничего.

У меня лёгкие начинают гореть, потому что я только сейчас поняла, что не дышала всё это время. Поднимаюсь на ноги и толкаю дверь к дочери.