Книга Любовь или расчёт, страница 17 – Мари Лав

Олеся устало кивнула.

— Зубы режутся. Просыпался три раза.

— Иди, — повторил Антон, забирая у неё из рук грязную тарелку. — Поспи час. Я тут пока… разберусь.

Олеся колебалась секунду. В её глазах боролись благодарность и привычное «я должна всё делать сама». Победила благодарность.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Если Митя начнёт плакать, он на ручки просится. Просто возьми его, покачай. Он успокоится.

— Я справлюсь, — пообещал Антон.

Олеся ушла в спальню, забрав Митю с собой. Антон остался на кухне один. Он подошёл к раковине, открыл кран, нашёл под мойкой средство для мытья посуды и губку. Мыл он медленно, тщательно, как учил его отец — сначала тарелки, потом кружки, потом приборы. В какой-то момент он поймал себя на том, что насвистывает какую-то мелодию. Ту самую, которую Олеся включала в своей мастерской.

«Привыкаю, — подумал он. — Чёрт возьми, я привыкаю».

Он вытер руки полотенцем, оглядел кухню. Маленькая, тесная, но какая-то правильная. На подоконнике — горшки с цветами. На холодильнике — магнит в виде утёнка и детский рисунок, на котором каракули изображали, кажется, маму и солнце. В углу — детская коляска, сложенная и прислонённая к стене. Везде — следы жизни. Настоящей, сложной, уставшей, но живой.

В его собственной квартире всё было стерильно. Идеальный порядок. Ни одной лишней вещи. Ни одного случайного предмета. И до этого момента он считал это достоинством. А сейчас вдруг подумал: может быть, это не порядок. Может быть, это пустота.

Из спальни послышалось хныканье. Антон насторожился. Хныканье перешло в плач. Потом в рев. Дверь спальни открылась, и оттуда вышла Олеся — растрёпанная, заспанная, с красными глазами. На руках она держала Митю, который отчаянно дрыгал ногами и орал так, будто его резали.

— Не уснул, — виновато сказала Олеся. — Чувствует, что я хочу отдохнуть. И специально.

— Дай его сюда, — сказал Антон.

Олеся уставилась на него.

— Ты уверен?

— Не в первый раз вижу ребёнка. Давай.

Она осторожно переложила Митю в руки Антона. Мальчик замер на секунду — от неожиданности, от чужого запаха, от незнакомого тембра голоса. Его большие серо-зелёные глаза, мокрые от слёз, уставились на Антона в упор. Нижняя губа дрожала. Он издал испуганный звук — «ы-ы-ы», — но не заорал снова. Он просто смотрел. Изучал. Антон держал его осторожно, одной рукой под попу, другой — придерживая спинку. Мальчик был лёгким, тёплым, пах детским шампунем и кашей. Сердце Антона колотилось где-то в горле.

«Не урони, — думал он. — Не испугай. Не сделай ничего, что заставит его заплакать снова».

Он начал медленно покачиваться — вперёд-назад, вперёд-назад, как когда-то давно, в юности, он качал племянницу сестры. Митя вздохнул — глубоко, по-взрослому — и положил голову ему на плечо. Затих.

Олеся стояла в дверях спальни, прижав ладонь ко рту. Глаза её были полны слёз.

— Тише, — прошептал Антон. — Иди спи. Я покараулю.

Она кивнула, не в силах говорить, и скрылась за дверью.

Антон остался на кухне один. С ребёнком на руках. С чужой жизнью, которая вдруг стала почти родной. Он смотрел в окно, на серое октябрьское небо, на мокрые листья во дворе, и думал о том, как странно устроена эта жизнь. Ещё месяц назад он был свободным мужчиной с идеальным графиком и пустой квартирой. А сейчас он стоит на чужой кухне, качает на руках чужого ребёнка и чувствует себя так, будто нашёл что-то, что искал всю жизнь.