Книга Любовь или расчёт, страница 12 – Мари Лав

— Где он сейчас? — спросил Антон.

— Спит, — Олеся кивнула в сторону закрытой двери. — Мы только что его уложили. Он капризничал сегодня, зубки режутся. Мама помогает мне — она живёт этажом выше, в отдельной квартире. Я купила эту двухуровневую квартиру три года назад, когда ещё… когда всё было по-другому.

— Что значит «по-другому»?

Олеся вздохнула, опустилась в кресло напротив, поджала под себя ноги.

— Хочешь полную версию? Ту самую правду, которую обещала?

— Давай, — сказал он. — Выкладывай всё.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить. Сначала тихо, потом увереннее, как будто сбрасывала с плеч тяжёлый груз.

— С отцом Мити я познакомилась два с половиной года назад. В баре, в центре. Он подошёл ко мне, заказал вино, начал разговор. Красивый, ухоженный, дорогой парфюм, часы за сотню тысяч. Говорил красиво, умел слушать. Я тогда только открыла мастерскую, было тяжело, я чувствовала себя неуверенно. А он меня… окутал. Понимаешь? Как одеялом. Сказал, что работает в администрации города, что у него высокая должность, но он несчастлив в браке. Жена — формальность, они давно чужие люди, развод — вопрос времени.

Она усмехнулась горько.

— Классика, да? Я тоже так думала. Но когда ты влюблена, классика кажется уникальной историей. Мы встречались тайком. В гостиницах, у меня дома, когда мама уезжала. Он дарил цветы, водил в дорогие рестораны, говорил, что я — его воздух, его спасение, его шанс на новую жизнь. Я поверила. Дура.

— Он женат до сих пор? — спросил Антон.

— Да. И разводиться не собирался никогда. Я просто не хотела этого видеть.

Олеся встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

— Когда я узнала, что беременна, я была счастлива. Думала, вот он — толчок, который заставит его принять решение. Я пришла к нему в кабинет (он дал мне пропуск в администрацию), сказала. А он… побледнел. Сначала сказал, что это не может быть от него. Потом — что жена тяжело больна, и он не может её бросить, это будет подло. Потом — что я специально залетела, чтобы привязать его к себе. Потом — что если я не сделаю аборт, он больше никогда со мной не заговорит.

В комнате повисла тишина. Антон смотрел на её спину, на то, как дрожат её плечи, и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость. Не на неё. На того мужика. На этого чиновника с дорогими часами.

— Я не сделала аборт, — сказала Олеся, не оборачиваясь. — Я родила Митю одна. Мама помогала, конечно, но в основном — я. Он ни разу не позвонил, не спросил, как мы. Алименты? Я даже не подавала. Не хочу видеть этого человека. Не хочу, чтобы мой сын знал, что его отец — трус и подлец.

Она повернулась. По её щекам текли слёзы, но голос был твёрдым.

— Теперь ты знаешь всё, Антон. Я — женщина с двухлетним ребёнком, без мужа, без алиментов, с маленькой мастерской и мамой наверху. Я не принцесса из твоих снов. Я — «прицеп». И если ты сейчас встанешь и уйдёшь — я пойму. Правда.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, как ребёнок.

— Только, пожалуйста, не надо меня жалеть. Жалость — это самое унизительное, что можно дать женщине в моём положении.

Антон сидел, переваривая. В голове кипело, но в груди, где должна была быть паника, вдруг стало тихо. Очень тихо. И в этой тишине он услышал то, что не слушал раньше — свой собственный внутренний голос. Тот, который не был аналитиком. Который не просчитывал риски и не делил активы.