Книга Инспектор артефактов, страница 122 – Даниил Светлов

— Как думаешь… Глеб жив?

Я почувствовал, как внутри снова поднимается знакомая тяжесть.

За последний месяц я задавал себе этот вопрос слишком много раз.

— Не знаю, — ответил я честно.

Настя молчала, и я продолжил уже тише:

— Но если он всё-таки жив… я больше не хочу, чтобы ты преследовал его.

Эти слова прозвучали неожиданно даже для меня самого.

Раньше всё было бы проще. Есть цель, есть угроза, есть приказ. Но теперь я слишком хорошо понимал, почему Глеб стал таким. Он действительно видел болезнь системы. Видел раньше многих из нас.

Только ошибся в главном.

Разрушение не делает людей свободными.

Оно просто оставляет после себя ещё больше пустоты.

— Я не стану снова превращать свою жизнь в охоту за ним, — сказал я тихо.

Настя ничего не ответила. Просто придвинулась ближе и положила голову мне на плечо.

Василиса наконец набегалась и вернулась к нам мокрая, довольная и уставшая. Уселась рядом прямо на холодный камень и шумно вздохнула, будто тоже решила, что на сегодня приключений достаточно.

Я машинально провёл ладонью по её мокрой шерсти и вдруг снова почувствовал мир вокруг — слабый, спокойный, живой. Не угрозу, не чужую боль и не фон артефактов.

Просто жизнь.

Наверное, именно этого мне всё время не хватало.

Я смотрел на тёмную реку, на огни вечернего Новгорода и впервые за очень долгое время не чувствовал страха перед будущим.

Мир не стал безопаснее.

Просто впервые за много лет я перестал считать, что обязан удержать его в одиночку.

5.

Ночью похолодало ещё сильнее. Ветер шуршал мокрыми деревьями за окном, где-то недалеко плескался Волхов, а старый дом поскрипывал так, будто тоже никак не мог уснуть.

Настя заснула почти сразу.

Василиса лежала у кровати, изредка дёргая лапами во сне и тихо поскуливая — наверное, опять гонялась за чайками. Я сидел у окна с кружкой давно остывшего чая и смотрел на редкие огни за рекой.

После музея внутри всё ещё оставалось непривычное ощущение.

Дар возвращался медленно и осторожно, словно тоже пытался заново привыкнуть ко мне. Без боли, без прежнего давления и без того бесконечного шума, к которому я когда-то настолько привык, что уже перестал замечать его.

Телефон коротко завибрировал на подоконнике.

Я посмотрел на экран.

Джейкоб.

Сообщение было коротким:

«Если почувствуешь его раньше нас — не ищи в одиночку. Помни, что теперь ты мой должник.»

Несколько секунд я просто смотрел на эти слова.

Глеб.

Конечно, речь шла о нём.

Но теперь мне совсем не хотелось участвовать в этом. После Копорья, я впервые ясно увидел, как легко человек начинает оправдывать любую жестокость, если слишком долго убеждает себя, что делает это ради правильной цели.

Я медленно убрал телефон в карман и снова посмотрел в темноту за окном. Волхов почти исчез в ночном тумане, только вода всё ещё слабо отражала далёкие огни на другом берегу.

И только тогда я вдруг понял.

Всю жизнь мне казалось, что моя работа — защищать людей от чудовищ и аномалий.

За двадцать лет я научился выслеживать угрозу быстрее, чем доверять. Научился видеть опасность почти в каждом человеке, который слишком долго соприкасался с темнотой. Научился терять людей и убеждать себя, что иначе было нельзя.

Наверное, именно поэтому Контора годами спасала мир и одновременно калечила тех, кто работал на неё. И меня тоже.