Книга Невеста Волка, страница 50 – Зоя Берг

— Мне надоело! Я хочу ответов! Сейчас. На все вопросы!

— Слушаю вас внимательно, — улыбка самая обворожительная.

— Телефон в моей комнате — это тоже ты?

Улыбка остается на месте — но меняется кардинально.

Он секунду смотрит на меня, потом чуть наклоняет голову.

— Какой телефон?

— Кнопочный. Дешевый.

Он молчит. Не то молчание, которым люди тянут время, когда придумывают ответ. Более живое.

— Я ничего не подкладывал, — говорит он наконец.

— Ну конечно!

— Марго, — и тон уже без светского лака, без игры. Ровный, жесткий. — Я не подкладывал никакого телефона.

Я смотрю на него. Да, я уже знаю, что врать он умеет очень хорошо. Но этот тон, эта пауза, этот взгляд. Не похоже на ложь.

— Хорошо, — говорю я. — Допустим.

Приносят мой суп. Я беру ложку. Антон обхватывает кофейную чашку двумя руками — жест неожиданно человеческий для его обычного образа.

— Там было сообщение, — говорю я, глядя в суп.

— Да?

— Про сейф.

Поднимаю голову. Антон смотрит на меня — и вот сейчас на его лице точно что-то происходит. Что-то сложное, многослойное.

— Что именно?

— Что кому-то нужен доступ. И что будут последствия.

— Угроза?

— Именно.

Он ставит чашку. Смотрит в нее секунду. Потом:

— Это не я.

— Тогда кто?

— Не знаю. Но это плохо.

— Ты так говоришь, как будто знаешь, кто это может быть.

Пауза.

Дольше, чем предыдущие.

— Антон. — Я кладу ложку. Суп хороший, жалко отвлекаться, но придется. — Ты с самого начала говорил мне про сейф. Пугал «трупом» и «серыми схемами», которые повесят на меня, а потом посадят или убьют. Это же все чушь?

Молчит.

— Что в сейфе? — жестко. — И давай без третьего акта. Пусть будет мини-пьеса.

— Эти твои литературные метафоры, — скалится.

— Ну так что? Ответишь?

Он смотрит на меня.

Долго.

Дольше чем обычно — без улыбки, без игры, без слоя отполированной уверенности. Просто смотрит. И я вдруг понимаю: он сейчас решает. Не придумывает — именно решает. Говорить или нет.

— Ты умная, — говорит он наконец.

— Это давно не новость.

— И злая.

— Это всегда было новостью только для тех, кто не смотрел.

Он чуть щурится.

— Там документы.

— Какие?

— Которые докажут, что мой отец убил мою мать.

Антон смотрит на меня — спокойно, ровно. И я понимаю, он так долго это носит внтури, что эмоции давно покрылись слоем пепла.

— Повтори, — говорю я.

— Ты слышала.

— Повтори.

— Мой отец убил мою мать, — говорит он ровно. — В сейфе есть документы, которые это доказывают.

Я откладываю ложку.

— Откуда ты знаешь, что они там?

— Знаю.

— Это не ответ.

— Это пока все что тебе нужно знать.

Я смотрю на него секунду. Потом беру хлеб — чтобы руки были заняты — и говорю:

— Расскажи мне… про маму.

Замирает.

— Зачем тебе? — тихо, с болью.

— Расскажи. Пожалуйста.

Антон смотрит в окно, молчит. Достаточно долго, чтобы я поняла: он решает. Не что сказать — а сколько.

— Мне было восемь, — говорит он наконец.

Голос ровный. Как будто он повторял это много-много раз. Чтобы сгладить боль. Хотя бы чуть-чуть.

— Утром она была. Завтракала со мной. Потом меня отвезли в школу. И больше я ее не видел.

Я молчу, держу ложку. Не ем — просто держу. Его голос и эта отработанная ровность — ранят, делают физически больно. Как будто я долго-долго сидела в неудобной позе и теперь все затекло и ноет. Каждая клеточка.