Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 53 – Варвара Шестакова

— Какая глупость, – усмехнулся он. – Вы можете написать все что угодно и даже приукрасить детали. Вышел бы первоклассный сенсационный материал. Маньяк-сценарист после творческого краха набросился на юную журналистку.

— Думаю, не стоит. Спасибо за перчатки. Забудем всё. До свидания.

Черт возьми, журналистам должны доплачивать за вредность. Никогда не знаешь, на кого нарвешься и чем это закончится.

— Люсьен, простите меня, я и сам не могу понять, что происходит. Все вокруг разрушается, да еще эта осень. – Он зачерпнул ногой лежащую на тротуаре кучку желтых листьев, они взметнулись вверх, закружились, расправив крылья, словно им дали последнюю возможность полететь. – Я, наверное, чудовищно вас обидел, я не знаю, как это вышло. Обычно со мной такого не бывает.

Со мной тоже.

— Сегодня вечером у моего знакомого галериста открывается выставка. Приезжает любопытная бельгийская художница. Мне кажется, вам бы понравилось. Рю-де-ла-Пэ, дом три. 19.00.

Он говорил что-то еще. Но я уже не слышала. Тяжелая деревянная дверь захлопнулась, оставив позади человека в серой куртке и осень.

Всего за один вечер этот человек разрубил на части уютный мир, выстраиваемый мною – кирпич за кирпичом – годами. Мою крепость, которая защищала от наплыва ненужных ощущений, которая помогала всегда оставаться на плаву. Почти все мои приятельницы и коллеги как минимум раз в год, обычно по осени, цепляли одну и ту же заразу – вирус разочарования, отчаяния, ощущения своей ненужности и непригодности. Все это было последствием расторжения очередной неудачной связи, которая каждый раз обещала стать главной и последней. Они запирались в ванной, посещали психоаналитиков, устраивали шумные девичники, где обличали свои последние несостоявшиеся идеалы. Ни одна из них никогда бы не призналась, что втайне все они испытывали извращенный кайф, кайф мазохиста. Мне было искренне жаль их. Но в то же время так любопытно наблюдать за тем, что было мне так чуждо.

К 23 годам я была уже закоренелой нигилисткой. Недоверие ни к кому, неверие ни во что были надежным фундаментом моей жизни. Так же как умение держать людей на расстоянии. Я была твердо убеждена, что ничто никогда не способно заставить меня мучиться так, как мучилась моя мать. Она винила себя в том, что не дала мне счастливое детство, и одновременно меня за то, что я (как ей казалось) не дала ей второй шанс построить свою личную жизнь заново. Мне было жалко ее, хоть мы почти не общались. Последний разговор по телефону наконец растащил извечные многоточия на четкие точки. Когда она снова как бы невзначай подчеркнула, что именно из-за меня у нее не складывались отношения с мужчинами и карьера, я не выдержала: «Если бы сдала меня в приют, все были бы гораздо счастливее, и ты, и твои мужчины, и я! Уж поверь». Мелкая дробь телефонных гудков. Разговор она заканчивала нажатием одной кнопки. С тех пор мы поняли, что нам проще писать друг другу сообщения. Привет – как дела – хорошо – у меня тоже – я рада. Короткие дежурные фразы служили подтверждением того, что мы еще живы.

Когда я зашла в редакцию, Эмма переговаривалась с менеджером по продажам и развитию. Увидев меня, она отложила свою папку.

— Люсьен, все в порядке? У тебя такое лицо… – Она не успела договорить.