Книга Развод. Ты сделал свой выбор, страница 43 – Наталья Ван

Горишь, милый? Горишь изнутри? Отлично. Теперь ты знаешь, что я чувствовала все эти месяцы, а я буду действовать так, как мне сказал мой адвокат Елена Викторовна. Щелчок, и запись на телефоне включилась.

— Как ты смеешь заявляться сюда? — мой голос звучит на удивление ровно, холодно и твердо. В нём нет ни капли той трепетной неуверенности, что была раньше. — После того, как обчистил все наши счета? Оставил нас без копейки?

Он фыркает, пытается сохранить своё привычное высокомерие, но это выглядит смешно и жалко на фоне его распухшего, воспаленного лица. Движения скованные, будто кожа натянута и болит.

— А не ты ли меня вынудила? — он сипит, и видно, что даже говорить ему неприятно. — Кто всё испортил? Кто устроил истерику перед моими партнёрами? Кто влепил мне торт в лицо?

— Разве ты не заслужил этого? Думаешь, что такими детскими угрозами и пустыми счетами ты сможешь нас сломать? — я делаю шаг вперёд, и моя тень накрывает его.

Я вижу, как он непроизвольно отступает на полшага. Это маленькое движение придает мне сил.

— Сломать? Нет, милая. Я хочу, чтобы ты наконец поняла своей бестолковой головой, что без меня ты — никто. Пустое место. Чёртова мушка, которая не имеет права даже рот открывать в моем присутствии. Ты забыла, кто ты есть на самом деле, без меня, — он издает хриплый, свистящий звук, похожий на смех астматика.

— Правда? Знаешь, милый, это мы ещё посмотрим, кто тут пустое место. Как торт, кстати? Понравился? Стоило ради него терять миллионный контракт? — говорю я, наслаждаясь тем, как его лицо искажается от злости и физического дискомфорта.

— Заткнись, — шипит он сквозь сжатые зубы.

— Кстати, могу посоветовать хорошего аллерголога. Очень толковый специалист. Твоя шалапендра к нему водит вашего ребёнка. Хотя…, — я делаю паузу, смакуя момент, — спроси у неё сам. Если, конечно, она захочет с тобой говорить после того, как ты приехал сюда с таким лицом.

— Кристина! — он рычит, и, кажется, вот-вот кинется на меня, но я не моргаю, не отвожу взгляд. Я больше не боюсь этого театрального гнева. Он пустой, как и всё в нём.

— Я приехал забрать свои вещи и увидеть дочь, — он выдыхает, пытаясь взять себя в руки. — Так что хватит этого цирка. Пропусти меня.

— Ах, прости! — делаю сладкое, ядовитое лицо, широким жестом указывая на подъезд. — Проходи, дорогой. Как же я могла забыть о твоих драгоценных вещах.

Тяжёлой, раздраженной походкой он проходит в квартиру, прямо к нашей спальне, к нашему шкафу. Распахивает дверцу и замирает. Пустота. Полки, которые всегда были забиты его дорогими костюмами, рубашками, аксессуарами, теперь пусты и пылятся. Он медленно оборачивается ко мне, и на его лице сначала чистое недоумение, а затем нарастающая, багровая ярость. Прыщики на его щеках кажутся еще краснее.

— Где. Мои. Вещи? — он произносит это медленно, скаля зубы, как зверь.

— Там, — безразличным тоном указываю пальцем в сторону ванной.

— Ты их постирала?

— Можно сказать и так.

Он проходит по коридору и распахивает дверь в ванную. Раздаётся его сдавленный, яростный крик. Вещи, некогда дорогие, идеально отутюженные, символ его статуса и моего рабского труда, лежат в ванне, залитые едкой хлоркой. Они изменили цвет до неузнаваемости, расползлись, деформировались. Ярко-синяя кашемировая рубашка стала грязно-серой, на черном шерстяном костюме расползаются жёлто-рыжие разводы, будто он проржавел. Пахнет не просто химией — пахнет тлением, распадом, концом чего-то большого и гнилого.