Книга Развод. Ты нас (не) сломал, страница 41 – Панна Мэра

Она останавливается в последний раз. Оборачивается.

— Спасибо, — говорит спокойно. — Но мы справимся сами. Мы всегда как-то справлялись.

И после этого она заходит в палату и закрывает за собой дверь.

Щелчок замка раздается слишком громко.

Я остаюсь стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и понимаю, что это ощущение самое невыносимое из всех. Не злость. Не ненависть. А осознание того, что ты опоздал. И что назад дороги больше нет.

Захлопываю дверь палаты слишком резко. Почти грубо. Сама не ожидаю от себя этого движения, но иначе нельзя — если задержусь хотя бы на секунду, если позволю себе еще один вдох там, в коридоре, я расплачусь прямо при нем. А этого я не могу допустить.

Прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза. Горло сжимает, будто в него засыпали мелкий песок. Слезы подступают внезапно, предательски быстро, и я торопливо вытираю их тыльной стороной ладони, почти злюсь на себя за эту слабость.

Я же была уверена, что все это давно в прошлом. Что я отпустила. Пережила. Переплавила боль во что-то нейтральное, холодное, безопасное. Тогда почему сейчас, после его слов, у меня внутри так тянет, будто кто-то задел старый, плохо заживший шрам?

Я делаю глубокий вдох. Еще один.

Это просто момент. Секундная слабость. Он сейчас один, ему плохо, он чувствует вину — вот и говорит красивые слова. Людям вообще свойственно жалеть о прошлом, когда настоящее трещит по швам. Ничего больше. Мне нельзя подпускать его ближе. Ни на шаг. Ни на мысль.

Я отхожу от двери и машинально поправляю плед на кровати Вани, хотя он сейчас не здесь. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулак, заставляя себя собраться.

И тут я слышу шаги.

Там, в коридоре.

Медленные. Нерешительные. Он ходит туда-сюда. Не уходит. Не разворачивается к выходу. Он ждет.

Эта простая мысль почему-то бьет сильнее, чем все его слова. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и вдруг, против своей воли, проваливаюсь в воспоминания.

Десять лет.

Целая жизнь.

Я вспоминаю, как жила эти годы. Как рядом появлялись мужчины — внимательные, надежные, удобные. Кто-то звал на свидания, кто-то предлагал «попробовать», кто-то был готов взять ответственность. Я никого не отталкивала грубо, но и никого не подпускала по-настоящему. Ни разу у меня внутри не щелкнуло так, как тогда, много лет назад.

Я говорила себе, что это нормально. Что возраст не тот. Что в зрелости не влюбляются — договариваются. Строят отношения из компромиссов, привычек, удобства. Любовь — это для юных и наивных.

Я верила в это.

Пока снова не увидела Егора.

И пока не поняла, что сердце — глупое, упрямое — вздрагивает до сих пор. Несмотря ни на что. Несмотря на годы. Несмотря на боль. Я могу сколько угодно прятаться за маской равнодушия, злости, презрения, но тело помнит. Я помню его запах. Его манеру говорить. Его привычку брать на себя решения, не спрашивая, но всегда доводя дело до конца.

И да, мне до сих пор это нравится.

И от этого становится еще страшнее.

Потому что память никуда не делась. Потому что разум помнит, как легко он поверил чужим словам. Как выставил меня за дверь. Как не дал даже шанса объясниться. Предательство не стирается временем. Его можно приглушить, но не удалить.

Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Нет. Не сейчас. Сейчас есть только Ваня. Только операция. Только ожидание.