Книга Развод. Ты нас (не) сломал, страница 22 – Панна Мэра

Врач смотрит на меня внимательно. В его взгляде нет жалости. Только усталое сочувствие человека, который слишком часто ломает чужие надежды.

— Есть вариант, — говорит он. — Но он сложный.

Сердце дёргается.

— Какой?

— Полная реконструкция коленного сустава. Вторая операция. С заменой повреждённых связок, фиксацией, долгой реабилитацией. После неё есть шанс вернуться в профессиональный спорт.

— Есть шанс, — цепляюсь я за эти слова. — Значит, не всё потеряно?

Он качает головой, будто заранее извиняясь.

— Операцию здесь не делают. Это высокотехнологичное вмешательство. И, к сожалению, очень дорогое.

Я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю:

— Сколько?

Он на секунду задумывается.

— Несколько миллионов. И тянуть нельзя. Чем раньше ее сделают, тем выше вероятность полного восстановления.

Несколько миллионов.

Эта сумма звучит сейчас нереально. Как из другой жизни. Из жизни, где люди тратят такие деньги на свадьбы, машины, статус. Не на то, чтобы их ребёнок мог снова бегать по полю.

Я медленно киваю. Спрашивать больше не о чем.

Врач говорит ещё что-то про сроки, про наблюдение, про перевод в палату, но я почти не слышу. В голове звучит только одно ненавистное осознание: у меня нет этих денег.

Все уходит в ипотеку. В спортивную школу. В то, чтобы кормить, лечить и содержать мальчика в подростковом возрасте.

Я сейчас я не знаю, где достать эти деньги.

Мне нужно идти к Ване. Посмотреть ему в глаза. Улыбнуться. И сказать, что футбол закончился. Что он справится. Что есть другие мечты. Что жизнь не кончается.

Я поднимаюсь со стула, чувствуя, как внутри всё крошится, но лицо остаётся неподвижным. Мама должна быть сильной. Даже если внутри пустота.

Я делаю шаг к двери в палату, как вдруг слышу за спиной голос Егора.

— Таня, подожди.

Я замираю всего на секунду. Даже не оборачиваюсь.

— Не надо, — резко говорю я. — Правда. Не сейчас.

Он подходит ближе.

— Я просто…

— Нет, — перебиваю я и наконец поворачиваюсь. — Это мой сын. И я сама ему скажу.

В горле ком, но я заставляю себя держаться прямо.

Он смотрит на меня долго, будто хочет что-то возразить, но в итоге молчит. И это молчание сейчас, пожалуй, единственное, за что я могу быть ему благодарна.

Я отворачиваюсь и иду к двери.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Потому что за этой дверью лежит мой мальчик. И какой бы ни была правда, он должен услышать её от меня.

Егор

Я стою в коридоре, упираясь взглядом в дверь палаты, и понимаю, что мне нужно уйти. Прямо сейчас. Развернуться, выйти из больницы, сесть в машину и уехать. Это все не моё. Не моя семья, не мой разговор, не моя боль.

Но ноги не двигаются.

Таня проходит мимо меня, даже не глядя в мою сторону. Вся собранная, напряжённая, будто внутри у неё натянута струна. Я вижу, как она берётся за ручку двери, как на секунду замирает, а потом делает глубокий вдох и заходит внутрь.

Я остаюсь в коридоре. Один.

И все внутри меня кричит, что я должен уйти, но вместо этого, я делаю шаг ближе к двери.

Она не закрыта до конца, и сейчас нас с Таней и этим пацаном разделяет всего одна щель. Совсем небольшая, но достаточная, чтобы слышать голоса. Я говорю себе, что это неправильно. Что я сейчас нарушаю границы. Что я должен уйти, потому что это не мои проблемы.

Но что-то внутри держит, и не дает сдвинуться с места.