Книга Предатели, страница 124 – Айя Субботина

— Ты… знала?!

— Знала о чем? О том, что Светлана собирается стать новой женой моего мужа? Или о том, что она приехала еще две недели назад и… не прискакала в твои любящие объятия?

Мать громко всхлипывает в трубку.

Я слышу скулеж, как обычно воет раненая сука, когда у нее отбирают единственного щенка.

Мне нужно ликовать и радоваться.

Нужно пригубить эту минуту триумфа, как дорогое выдержанное много лет вино.

Но мне просто очень жаль ту женщину, которая так горько рыдает на другом конце связи.

Потому что я теперь знаю, что ни одна мать не должна пережить разлуку со своим ребенком.

— Я попробую узнать, что с ней, — говорю, превозмогая неприятное послевкусие собственной слабости. Наверное, мать была права, и я действительно какой-то другой породы. — Не нервничай, у тебя возраст неподходящий.

— Пожалуйста, Анфиса, — рыдает она, — я тебя умоляю…

— Я позвоню, мам.

Когда из ванной выходит мокрый Рэйн и бросает взгляд на экран телевизора, по его лицу понятно, что произошедшее не стало для него новостью.

— К твоей сестре я не имею вообще никакого отношения, Анфиса, — говорит он, мягко привлекая меня к себе, но во взгляде тот самый, уже знакомый мне голубой лед. — И вообще — не забивай голову. Ты со мной, Красотка. А Островского я просто задавлю. Ты со мной?

Он испытывающе всматривается в мое лицо.

Ждет ответную реакцию.

— Всегда с тобой, мой Рыжий Дьявол, — улыбаюсь так счастливо, как никогда, — и всегда на твоей стороне. Даже против всего мира.

Рэйн, — протягиваю ему свежезаваренный кофе, — она все равно моя сестра. Мать волнуется. Я могу… хотя бы поехать к ней?

Он несколько секунд смотрит на меня, потом берет телефон и делает пару звонков. Говорит о Светлане, пытается узнать, в какой она больнице. Понятия не имею, кто тот шпион, который снабжает моего Дьявола информацией, но Рэйн, кажется, в курсе всего происходящего. Намного больше, чем все СМИ вместе взятые.

Через минуту называет больницу, снова делает глоток кофе и говорит:

— Можешь к ней поехать, Красотка. Островский сегодня в изоляторе и вряд ли выйдет до вечера. Но все равно ты теперь везде ходишь с охраной, и не пренебрегай этим. А я пока… — потягивается, довольно улыбаясь, — свожу Единорожку на качели-карусели.

Мы еще не говорили о том, как скажем Алексе о том, кто ее настоящий отец.

Думала, не смогу подобрать нужных слов, чтобы объяснить моей не по годам рано повзрослевшей дочери, что в жизни иногда случается… очень странное. Как вообще сказать ребенку, что человек, которого она привыкла считать отцом, на самом деле — посторонний ей мужчина? Но когда увидела, как они с Рэйном вместе играют, и она что-то по секрету шепчет ему на ухо — стало немного спокойнее.

Может быть, это зов крови, а, может, мне хочется так думать, чтобы успокоить совесть, но Александра и без наших с Рэйном объяснений что-то чувствует и что-то понимает. Не зря же просила его — тогда еще совсем незнакомого человека — вступиться за нас.

Невольно вспоминаю недалекое прошлое, когда все наше «хорошо» разбилось об реальность. Если бы не Алексаа — я бы не выстояла и не выжила.

Что, если все снова повториться?

Я физически чувствую, как тревога тенью ложится на мое лицо.

Рэйн краем глаза смотрит в мою сторону. Тянется, чтобы свободной рукой обнять за шею и притянуть к себе. Это так по-мальчишески, что внутри оттаивает та часть меня, которую я заморозила еще в юности, потому что знала, что у меня никогда не будет влюбленного немного сумасшедшего парня, который вот так же обнимет, притянет к себе под подмышку и скупо, с запахом кофе на губах, скажет: