Книга Предатели, страница 111 – Айя Субботина

Снова подписать себе смертельный приговор?

Это даже не смешно.

Но когда замечаю, что это — документы о разводе, руки начинают предательски дрожать, выдавая меня с головой.

Развод?

Вот так — без напутственного могильного камня где-то под березками?

Или все так и задумано: снять с себя подозрения, чтобы, наконец, исполнить угрозу?

— Я не буду это подписывать, пока не увижу дочь и ты не разорвешь мой от нее отказ.

Это я сказала?

Мысли путаются, как спугнутые птицы, но как-то очень быстро рассаживаются по местам, чтобы в открывшемся свободном пространстве, появилась та самая я, которая не побоялась выступить против Островского, не побоялась хотя бы попытаться его обыграть, не испугалась ничего, потому что хотела выжить и вырваться на свободу.

Я всегда восхищалась той Анфисой.

И даже как-то стыдно, что сыграла в эту машину времени и позволила вернуть себя на четыре года назад, когда шарахалась даже от собственной тени.

— Ты это серьезно? — подается вперед Островский, и дорогой паркет подгибается под «пяткой» его трости. — Думаешь, раз ублюдок тявкнул на меня, имеешь право вести себя, как блядина с гонором?

Что-то не так.

Я прожила с этим человеком четыре года под одной крышей.

По одной его интонации могу понять, когда, как и чем он будет меня бить.

Сейчас Островской, хоть и корчит царя, но… даже почти вежлив. Насколько вежливость и Островский вообще могут быть совместимы.

— Я серьезно, Марат, — стараясь выдержать ровный тон. — Что хочешь подпишу, только отдай мне дочь.

Мне кажется, он даже готов подумать над моим предложением, но тут Светлана наклоняется к его уху и что-то шепчет, поглядывая в мою сторону как нарочно для того, чтобы у меня и мысли не было думать, что речь не обо мне.

Островский снова от нее отмахивается.

Светлана поджимает губы и скрещивает руки в явном выражении недовольства. Забыла ща годы вольной жизни, что тут у нас не южные страны, Европы и демократия. Это — другая реальность, где прав тот, у кого золотой МастерКард, счета в офшорах и застолья в компании «верхов».

— Подписывай, Анфиса, и выйдешь отсюда прямо сейчас, даже на своих ногах.

«Я заберу тебя, верь мне…» — как соломинка, за которую держусь из последних сил, слова Рэйна.

— Сначала верни Александру, Марат.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза, пугает этим своим непроизнесённым: «Ты совсем страх потеряла?!»

Не сдаюсь. До боли, до рези в ладонях сжимаю кулаки.

Что-то точно поменялось. Марат «убивал» меня и за меньшее.

Значит, теперь нужно стоять на смерть.

— Приведиье мелкую, — наконец, поддается Островский, и я не знаю, кто в эту минуту удивлен больше — он сам, я или Светлана.

У сестры совершенно белое от злости лицо. С чего бы?

Какое ей дело до нас с Капитошкой, если сама же просила отодвинуться?

Но все попытки понять ситуацию, гаснут, когда охранник приводит мою сонную малышку. Она трет глаза кулаками, осматривается и только когда понимает, что не спит, бросается ко мне, чтобы крепким вьюнком обхватить за ноги.

Перебираю ее растрепанные ото сна волосы.

Агата никогда не заплетает ей косички, а сегодня я не смогла этого сделать из-за выставки.

— Теперь подписывай, Анфиса, — приказывает Марат.

— У меня было еще одно условие.

— Я помню, помню… — Он противно скалится и у него начинает дрожать веко. В последнее время такое часто. Сказывается сидящая в его башке болезнь. — Но либо ты подписываешь сейчас, либо я убью вас обоих. И начну вот с нее, — подбородком в сторону Алексы.