Книга Предатели, страница 106 – Айя Субботина

Я клянусь себе не плакать.

Ни за что не реветь, не поддаваться слабости, потому что слабая Анфиса ни за что не переживет этот разговор. А я должна. Ради нас с Капитошкой, потому что больше мы никому не нужны. И даже вот этому злому молодому мужчине, хоть он наверняка думает иначе.

— Наша дочь, — спокойно поправляю я. — Капитошка — наша дочь, Рэйн. Не твоя собственность и не прихоть. И если ты думаешь, что я позволю тебе хоть пальцем к ней прикоснуться — попробуй сделать это. И узнаешь, на что способна мать, у которой пытаются отнять ее единственное дитя.

Не знаю, что именно в конечном итоге работает: моя уверенность или откровенная угроза, но Рэйн отступает.

Убирает руки, но цепляет тонкий край платья, и ткань немного сползает вниз по руке: обнажает ключицу, плечо.

Я не успеваю прикрыться.

Рэйн выразительно приказывает взглядом не шевелиться.

Не знаю, как у него это получается, но я действительно чувствую себя почти парализованной.

Подчиняюсь.

Смотри, кровь от крови Островского, как хорошо мне живется рядом с твоим отцом.

На которого ты, хочешь того или нет, похож всеми повадками.

Рэйн берет меня за локоть, подтягивает на себя, увлекает в сторону тусклого света фонаря.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его лицо в этот момент.

Там отвращение, потому что в последний раз Марат… был злее, чем обычно. Сейчас он мало ходит и почти всегда передвигается в инвалидном кресле, но иногда все-таки ходит, поэтому не расстается с тростью.

У его трости тяжелый бронзовый набалдашник в форме волчьей головы.

«Блядина херова! Убить тебя суку надо было!»

Я вздрагиваю.

Если Марат узнает, что я провела с Рэйном хотя бы пару минут наедине — он меня убьет. И некому будет позаботиться о Капитошке.

Нужно уходить.

Вот только… надышаться бы Рэйном, еще хоть минутку.

У нее на плече не просто синяк.

Так огромный рваный шрам, словно от удара чем-то тяжелым и острым.

Даже не могу предположить, что бы это могло быть.

Не хочу предполагать.

Иначе сдурею.

Иначе не найду ни единой причины прямо сейчас не вернуться в зал и не размозжить Островскому башку. Взять какую-то тяжелую хуйню и превратить его голову в набор костей, крови и мозгов.

— Больно? — Конечно, сука, больно!

Монашка не отвечает: отстраняется и прикрывает рану рукавом.

Она скорее язык себе откусит, чем хоть в чем-то сознается.

Мы же гордые!

Мы же на малолетку смотрим свысока.

— Мне жаль, что ты узнал все вот так, — тихо говорит Анфиса, обхватывая себя за плечи и старательно отстраняясь от меня, как будто ей противна сама мысль о том, чтобы дышать одним на двоих воздухом. — Я думала… все будет иначе. Была уверена, что выиграю время и мы с Капитошкой станем, наконец, свободными.

Хочется удавиться от этой горечи в ее голосе.

Что я, блядь, творю?

— Александра — единственное, что у меня есть. Мое маленькое сокровище. — На мгновение ее глаза наполняются теплом и тут же снова гаснут. — Больше никого. Мы сами за себя. Проданные и преданные. — Мимолетный взгляд в мою сторону. — Даже теми, кому… нам очень хотелось…

Дверь за нашими спинами открывается.

Монашка вздрагивает от испуга и быстро, путаясь в складках платья, скрывается в распахнутой бульдогом Островского двери.

Он не сразу уходит — несколько секунд изучает мое лицо.