Книга Ты знаешь, мама, он какой..., страница 131 – Карина Волк

Б… ь. Честная девушка, которая честно промолчала о ребёнке. И почему? Подло решила мне отомстить. Холодок пробежался по моему телу. Б… во! Сам виноват. Лиза считает меня монстром. Ублюдком. Она по определению не видит меня в качестве отца своего ребёнка. Лютый гнев отразился в моих глазах. Чёрта с два. Я отец… И никто, кроме меня не будет воспитывать моего ребёнка.

* * *

— Крепись, родная, — только и смог выдавить из себя я, держа за руку рыдающую сестру, когда гроб с Ворошиловым опустили в глубокую, тёмную, сырую яму.

Душа разрывалась. Был абсолютно бессилен перед лицом смерти. Мои любимые девочки страдали, а я только и мог, что стоять рядом и говорить банальные, травильные слова соболезнования. Вот она самая настоящая беспомощность…

Смотрел на свою беспомощность, и как психолог, понимал, что чувствовать себя беспомощным бывает полезно, а иногда даже жизненно необходимо. Беспомощностью обозначаются границы моего влияния и моей личной ответственности. Беспомощность хладнокровно даёт понять, сколько у меня есть сил и где заканчиваются мои возможности. Она резко и больно щёлкает плетью, отсекая мои поползновения взвалить на себя то, что я вывезти уже не могу, и то, на что я не в состоянии повлиять. Она сообщает мне, что я на границе своих возможностей, и что в одиночку дальше нельзя. Опасно это, понимаешь?

Беспомощность, как сигнал, штука полезная, но беда в том, что разрастается она слишком быстро. Разрастается и хищно покрывает собой, как сорняк, всё важное, нужное и полезное. И если не предпринять упреждающих действий, то через какое-то время не останется в душе ничего, кроме неё. А этого допускать не стоит.

Если дверь между бессознательным и сознательным миром открылась и оттуда прёт беспомощность, значит, там что-то застряло, правильно? Застряло то, что не даёт этой самой двери закрыться. Знаете, что чаще всего там оказывается? Непринятое решение. Оно всегда застревает в переходах между одним и другим, дверных проёмах и тех местах, где заканчивается что-то одно и вот-вот начнётся что-то другое. Я смотрю на своё непринятое решение и пытаюсь понять: чего это оно тут развалилось, лежит и никуда не движется? Может, мне не хватает ресурсов, чтобы его принять? А может, мне страшно? А может, слишком мало информации? Или слишком много… Я смотрю на своё непринятое решение, которое смотрит в точку моего максимального страха, и мы оба никуда не движемся.

Неспешно обвёл взглядом огромное количество людей, для которых Ворошилов был другом, знакомым, а кто-то пришёл лишь ради вежливости, чтобы отдать дань уважения нашей семье.

Испытывал скорбь и одновременно меня жадно глодало, безжалостно поедало чувство вины. У меня сестра рыдает на плече, Виктория бледнее статуи еле-еле стоит на ногах, Ворошилов в гробу, а я словно одержимый ищу глазами Лизу. Кроме неё больше не о чём думать не могу. Во всей этой суете и огромном количестве людей так и не увидел свою девочку. Валерию видел, а Елизавету нет.

Точно! Идиот. Она же беременная, куда ей в таком положении идти на похороны. Хотя, могла бы на церемонию прощания прийти. Может крёстная права… Кто знает, как она переносит беременность. Странное чувство. Неожиданное известие о моём скором отцовстве буквально застало врасплох. Обескуражило. Ошеломило, но вовсе не разочаровало и даже не расстроило.