Книга Подонки. «Молись и проси», страница 83 – Кейт Блейз

Нокс обнимает меня сначала сильно, потом вспоминает и ослабляет руки. Я вцепляюсь в его рубашку, чувствую пульс у него на шее. Отец этого пульса уже не имеет.

— Не отпускай, — шепчу я.

Он сжимает меня так, будто я — единственное, что осталось у него настоящего.

— Никогда.

За спиной лежит его отец. Перед нами нет дороги, которую можно назвать чистой. Внизу, возможно, уже едут Хантер и Рид. Где-то за стенами этого дома люди его отца ждут приказа, который больше никто не отдаст. Я закрываю глаза и держусь за Нокса. Он больше не принадлежит мёртвому человеку. Пока он дышит в мои волосы и слушает мой голос, он здесь.

Сэйдж

Год спустя

У бабушки Нокса всегда пахнет яблоками, мукой и чем-то тёплым, от чего у меня внутри каждый раз происходит сбой. Я выросла в доме, где дорогие свечи меняли по сезону, а цветы в вазах выглядели так, будто их нанял дизайнер. Там тоже было красиво. Здесь иначе. На кухонном столе лежит скатерть с маленьким пятном от вишнёвого варенья, у окна стоит радиоприёмник, на подоконнике сохнут травы, а дед Нокса ругается на чайник так, будто тот лично испортил ему утро.

— Он опять свистит раньше времени, — бурчит дед, снимая чайник с плиты.

— Это чайник, Артур, — говорит бабушка, раскатывая тесто. — У него одна работа.

— Вот пусть делает её правильно.

Я сижу за столом и давлю улыбку в чашку. Нокс стоит у окна с телефоном в руке и выглядит так, будто попал в чужую бытовую магию. Он почти привык, но каждый раз, когда бабушка кладёт ему в тарелку лишний кусок пирога, у него на лице появляется та же осторожность, что у человека, которому протягивают нож рукоятью вперёд. Он учится медленно, с внутренним сопротивлением. Нормальный психолог купил бы себе дом у моря от такого клиента, но Нокс учится.

— Нокс, — зовёт бабушка. — Ты опять не ешь.

Он отрывается от телефона.

— Ем.

— Ты смотришь на тарелку. Это разные вещи.

Дед ставит чай на стол и садится напротив меня.

— Он в детстве тоже так делал?

Бабушка замирает на секунду, но быстро возвращает руки к тесту. Год назад такой вопрос разрезал бы комнату. Сейчас он всё ещё режет, но мы уже знаем, как дышать после. Нокс убирает телефон в карман и подходит к столу.

— Я ел быстро.

— Потому что боялся, что отнимут? — спрашивает дед.

Нокс смотрит на него без злости, с усталой прямотой.

— Потому что отец считал долгую еду слабостью.

Дед сжимает кружку. Костяшки белеют. Он уже старый, но в такие моменты я вижу, как в нём поднимается ярость человека, который опоздал защитить ребёнка на девятнадцать лет.

— Твой отец был больным ублюдком, — говорит он.

Бабушка тихо выдыхает:

— Артур.

— Что? Я год молчал культурно. Лимит вышел.

Я улыбаюсь. Нокс садится рядом со мной. Его колено касается моего под столом — лёгкое движение, почти случайное. Для него случайных касаний не существует. Всё либо выбор, либо ошибка. Я давно перестала делать вид, что не понимаю разницу.

— Он мёртв, — говорит Нокс. Голос ровный, но я чувствую, как напряглась его нога.

Я кладу ладонь ему на бедро не для утешения, а скорее как предупреждение: не уходи туда. Он понимает, накрывает мою руку своей и сжимает один раз. Бабушка смотрит на нас с такой мягкостью, что хочется спрятаться под столом. Я не умею принимать чужую нежность нормально. У меня в этом смысле неожиданно много общего с мужчиной, который однажды предложил мне решать, кому жить.