Книга Подонки. «Молись и проси», страница 59 – Кейт Блейз

— Он заставил меня ненавидеть её.

— Ты был ребёнком.

— Удобное оправдание.

— Это факт.

— Факты тоже удобны, когда людям нужно спать по ночам.

— А тебе что нужно?

Я поворачиваюсь к ней. Вопрос простой, но ответа нет. Раньше всё было понятно: отец был началом, правилом и голосом, который звучал даже в тишине. Наказывать слабость, не верить женщинам, владеть тем, что можешь потерять, бить первым, терпеть боль, не просить. Я жил по этому коду и считал его своим. Теперь в нём чужие пальцы на каждом слове.

— Я не знаю, — говорю я.

Сэйдж замирает. Её лицо меняется на секунду.

— Это пугает больше, чем твои угрозы.

— Боишься?

— Да.

— Хорошо.

— Нет, нихрена не хорошо. Ты стоишь посреди дешёвого номера, смотришь как маньяк в окно и впервые за всё время похож на человека, который не знает, куда деть руки. Это жутко.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они умеют многое: ломать, душить, держать нож, держать руль на скорости двести, держать её за горло так, чтобы она злилась и хотела одновременно. Что делать с правдой, они не знают.

— Он должен был умереть раньше.

— Твой отец?

— Да.

— Ты хочешь убить его?

Я смотрю ей в глаза.

— Хочу.

— А потом?

— Потом он будет мёртв.

— Это не ответ.

— Для меня ответ.

Она подходит ближе, медленно. Знает, что резкие движения рядом со мной заканчиваются плохо. Всё равно подходит.

— Ты думаешь, если он умрёт, то заберёт с собой всё, что вложил в тебя?

Я молчу. Она кивает, будто сама себе.

— Не заберёт.

— Ты эксперт?

— Нет. Просто я не идиотка.

Мой взгляд падает на её рот.

— Спорное утверждение.

— Иди к чёрту.

Вот она. Снова моя Сэйдж. Злая, живая, с внутренним жаром. Я поднимаю руку, но останавливаюсь до касания. Она замечает.

— Почему ты не трогаешь меня?

Потому что если трону, захочу держать сильнее, чем нужно. Потому что отец учил: всё ценное надо запирать. Потому что бабушка обняла меня, и я не знал, куда деть руки. Потому что мать хотела забрать меня, а я всю жизнь думал, что она хотела уйти от меня.

— Не хочу.

— Вrёшь паршиво.

— Ты тоже.

— Я филолог. У меня профессиональная солидарность с правдой.

— Ты врёшь постоянно.

— Да, но красиво.

Я почти улыбаюсь. Почти. Она видит и делает вид, что не видит.

Позже она идёт в душ. Я слышу воду, её шаги, шорох полотенца. Обычные звуки — они должны успокаивать. Вместо этого я думаю о ванной в доме отца, где вода всегда была слишком горячей, потому что холодную он считал жалостью к телу.

Когда Сэйдж выходит в футболке, купленной на ресепшене, я уже лежу на кровати поверх покрывала.

— Ты так и будешь лежать, как труп с дорогими часами?

— Ложись.

— Какая нежность.

— Сэйдж.

— Да поняла я.

Она ложится рядом, оставляя между нами небольшое расстояние. Я мог бы убрать его одним движением. Не убираю.

В темноте её дыхание долго остаётся неровным.

— Нокс?

— Что?

— Твоя мать хотела тебя забрать. Это важно.

Я смотрю в потолок.

— Она не успела.

— Но хотела.

В груди становится тесно. Я закрываю глаза. Отец убил её катаной, а потом убил её во мне. Девятнадцать лет я носил в голове женщину, которую придумал убийца, ненавидел призрак, созданный его голосом, повторял его слова, его правила, его жестокость. Думал, что выбираю сам.

Сэйдж молчит. Не лезет, не гладит, не говорит, что всё будет хорошо.

Через минуту её пальцы касаются моей руки — легко, почти невесомо. Я мог бы сделать вид, что не заметил. Я замечаю. Не двигаюсь.