Книга До встречи в Дубае, страница 96 – Виктория Короткова

Но вывод я сделала неожиданный: я должна быть одна. Больше я не должна ломать жизни, калечить судьбы, — хватит и двух. А теперь еще и наше с дочкой будущее висело на волоске. Неопределенное. Я не знала, как она отреагирует, когда отойдет от шока. Сейчас, когда я хотя бы проснулась, она была мне рада, окружила меня любовью и заботой. А когда первые эмоции утихнут? Когда она вольется в привычную жизнь, что она будет вспоминать? Будет ли меня обвинять? Сердце ныло и разрывалось. Я недостойна была жизни — он должен был выжить и лишиться такой грязной или нечестной жены. Он был достоин встретить кого-то лучше.

Крики разрывали меня изнутри, но я не позволяла им выходить из меня. Только сильнее стискивала зубы и закрывалась подушкой, чтобы дочка не слышала мои всхлипывания. В плохие дни дежурная медсестра вводила мне успокоительное, в хорошие — меняла мокрую подушку на сухую.

А потом я вернулась домой, где каждый угол кричал, что я виновата, что вернулась одна. Поэтому вместо положенного отпуска, я вышла на работу. Начальник настоял хотя бы на половине дня, и я согласилась, чтобы забирать дочку со школы. Ева, конечно, уже давно ходила сама — это был этап ее взросления, и нам с мужем пришлось смириться и нервно теребить телефоны до ее звонка, что она дошла. Но сейчас мне было необходимо чувствовать, что я кому-то нужна, раствориться в ком-то, чтобы не думать о себе. Теперь, когда семейное гнездо развалилось, мне казалось, что дочке нужна была моя поддержка.

От всех командировок я отказалась, естественно, чтобы не оставлять дочь одну. Но начальник и не предлагал мне, не трогал, не ругал, не хвалил, и просто давал новую работу, чтобы занять руки и отвлечь мысли. На фоне общего горя мама и свекровь совсем сблизились. Отец и свекр, тоже ладили сносно, но к нам с дочкой подходить боялись. А мы с Евой болтали и болтали. Иногда мы пропускали работу и учебу, и никто не пытался нам звонить и выспрашивать причины.

Тогда-то я и поняла, что работа не спасает, а дом давит. И искала возможности изменить ситуацию. А потом откровенно поговорила с дочкой, что не могу больше в этой квартире, не могу на этой работе, а может и в городе. Я думала, от нее посыпятся обвинения и угрозы, начнутся обиды и грызня, но к моему удивлению, она все восприняла легко, даже с облегчением. Она обняла, обрадовавшись, что я наконец заговорила с ней о самом важном. С ее стороны казалось, что я закрылась и так останусь искусственной улыбкой на стертой личности. Поэтому даже отдаленный разговор был воспринят с воодушевлением.

И мы начали говорить. Я спросила ее о самом больном: как она пережила первые дни? Как она пережила первые недели и месяцы? Что она переживала сейчас? И что мне нужно сделать, чтобы стать ближе? А она меня спросила про аварию, про себя — вдруг мне больно смотреть на дочь, потому что она так похожа на отца — и про планы на будущее и на работу.

Родитель во мне торжествовал, что я смогла узнать, что творилось в душе дочки. И стало немного легче, когда я сама сумела рассказать хоть часть из того, что можно было открыть ей.

Шли месяцы. Про свой день рождения я даже не вспомнила, но родные все равно приехали. И привезли вкусной еды. Мы наконец нормально поели, потому что я забыла, когда стояла у плиты, а дочкины эксперименты пока были неудачными. Я в шутку покрасилась в черный цвет и говорила всем, что на хеллоуин я буду черной вдовой. Обычно людей передергивало от такой шутки, но дочка всегда смеялась вместе со мной, хотя и призналась, что цвет мне совсем не идет.