Книга (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни, страница 98 – Виктория Вишневская

— Во-первых, заповедник будет не прямо за забором, — немного успокаивает меня. — Жаль, а то я уже думал, как бы продавать билеты на своего рода зоопарк…

— Ты шутишь, что ли? — непроизвольно бью его по плечу.

Он резко опускается на стул и, поморщившись, трёт место удара, словно я не ладонью хлопнула, а молотком приложилась.

— Больно! — наигранно возмущается.

Я поражаюсь его спокойствию. У меня внутри всё горит тревогой, а он умудряется отпускать шуточки, будто мы обсуждаем не угрозу отелю, а погоду на завтра.

— Ладно, ладно. Есть вторая новость. Земля, которую он действительно купил, непригодна для заповедника. Кому-то этот лапоть хорошо заплатил. Думаю, одна проверка всё разрушит. Только…

— Только? — я снова напрягаюсь; в груди всё сжимается, как пружина. Да что ж такое, ну почему всегда есть это «только»?

— Твой Аверинцев не глупый. Я бы его таким не назвал, — он медленно потирает подбородок, глядя куда-то сквозь стол, словно уже просчитывает, где нас могут прижать.

— Он не мой, — протестую я автоматически и тут же ловлю на себе его любопытный взгляд.

Я уже открываю рот, чтобы отбиться ещё одной фразой, как Пятницкий неожиданно поворачивается ко мне на стуле и, пока я стою рядом, обнимает меня за талию. Тянет к себе — резко, уверенно, и прижимается лбом к моим рёбрам, будто так и должно быть, будто мы сто раз так делали.

По телу пробегают мурашки — от его прикосновения, от жара, исходящего от него, от ощущения, что я в ловушке.

Что он делает?

Ответ приходит мгновенно.

Щекотка.

Пятницкий бесцеремонно щекочет меня, и меня накрывает истерический смех — тот самый, беспомощный и унизительный, когда невозможно ни нормально вдохнуть, ни собраться.

Он ведь знает, что я боюсь щекотки!

— Пятницкий! — верещу в полный голос, вырываясь из его хватки.

Да не могу! Он сильный, зараза, и умудряется довести меня до дрожи за пару секунд. Я извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, кое-как освобождаюсь. Вся чешусь, задыхаюсь, хватаю воздух ртом, будто меня только что из воды достали. Поднимаю палец вверх, угрожаю, стараясь выглядеть грозно, а не смешно:

— Нельзя. Так. Делать.

— Почему? — спрашивает он хищно, уже поднимаясь из-за стола.

Кажется, просто так он не остановится, да?

Я срываюсь с места — и сразу слышу за спиной такой же стремительный топот.

Да что за догонялки?! Взрослый же человек!

В панике я не знаю, куда спрятаться. Ноги сами несут меня в комнату девочек — они сейчас гуляют на территории отеля с Альбертом. Я влетаю внутрь, как в убежище. Хватаю первую попавшуюся мягкую игрушку, уже тянусь, чтобы кинуть в него, как в щит, но Август тут же ловит меня в свои руки, не оставляя ни малейшего шанса, и продолжает эту истязающую пытку.

Я брыкаюсь, выворачиваюсь, пытаюсь спастись, карабкаюсь на кровать. Выглядит отчаянно и нелепо, но мне плевать.

Стальная хватка на ноге тянет меня обратно. Я цепляюсь за покрывало, пытаюсь оттолкнуть его коленом, но он уже нависает надо мной и одним движением прижимает к кровати — уверенно, тяжело, так, что воздух выходит из лёгких коротким смешком.

Я дышу часто, рвано. Слёзы вот-вот выступят на глазах — то ли от смеха, то ли от того, как быстро веселье превращается в жаркую, опасную близость. Он слишком близко. Слишком тёплый.

Да чёртова щекотка… кто вообще её придумал?!