Книга Развод в 45. Моя новая весна, страница 19 – Лея Вестова

Я достала один из отрезов — плотный, синий бархат. Он был тяжелым и холодным на ощупь. Я помнила его. Из этого бархата бабушка сшила мне платье на мой десятый день рождения. Я крутилась в нем перед зеркалом, чувствуя себя настоящей принцессой. Петр всегда говорил, что у меня нет вкуса. Что я одеваюсь слишком просто, слишком «по-библиотекарски». Он любил, когда я носила бежевый, серый, немаркий. Эти цвета, по его мнению, подчеркивали мою интеллигентность и не отвлекали от него. Я и сама со временем в это поверила. Поверила, что яркие цвета — это вульгарно, что мое место — в тени. Я разложила бархат на столе. Он лежал, переливаясь в скудном свете дня, и в его глубокой синеве была сама жизнь.

И в этот момент зазвонил телефон.

Я вздрогнула. Звонки из внешнего мира все еще были для меня стрессом. Адвокат, подруга, несколько раз — Петр, сброшенные вызовы. Но сейчас на экране высветилось то, что заставило мое сердце сжаться в тугой, ледяной комок. «Леночка».

Моя дочь. Моя единственная дочь. Она училась в Германии, и это было единственное, за что я была по-настоящему благодарна Петру. Он настоял на ее учебе за границей, оплатил первый год. Он всегда гордился ею, как гордятся дорогим проектом. Лена была его витриной, доказательством его успешности как отца и как человека.

Я не звонила ей сама все это время. Не могла. Что я ей скажу? «Лена, твой отец, которого ты боготворишь, оказался лжецом и предателем»? Я не могла разрушить ее мир. Я ждала, оттягивала этот разговор, надеясь, что он как-нибудь рассосется сам собой. Но он не рассосался.

Я провела рукой по волосам, сделала глубокий вдох и приняла вызов.

— Мама, привет! — голос Лены, звонкий и полный жизни, ворвался в тишину моего дома. — Ты как? Почему не звонишь? Я уже начала волноваться.

— Привет, солнышко. Все хорошо, замоталась немного, — соврала я, и ложь эта далась мне с трудом.

— Замоталась? Мам, ты на даче? Я звонила домой, там никто не подходит.

— Да, на даче. Решила тут немного прибраться, отдохнуть. Воздух свежий.

В трубке повисла пауза. Я знала свою дочь. Она была умной, проницательной, и ее нельзя было обмануть дежурными фразами.

— Мам, — ее голос стал серьезным, взрослым. — Папа мне звонил.

Три слова. Всего три слова, но они прозвучали как приговор. Земля ушла у меня из-под ног. Все. Конец. Сейчас она скажет, что я сошла с ума, что я разрушаю семью, что я должна немедленно вернуться и помириться с отцом. Я закрыла глаза, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Я ждала удара.

— Катя?

Мама, ты меня слышишь?

— Слышу, — выдохнула я.

— Он звонил вчера. Рассказывал какую-то дичь. Что ты не в себе, что у тебя нервный срыв, что ты уехала в неизвестном направлении... Пытался давить на жалость, говорил, что он один, что ему плохо. Начал намекать, что ты, возможно, ему неверна. В общем, нес полный бред.

Я молчала. Воздуха не хватало. Я не могла произнести ни слова.

— Мам, — продолжала Лена, и в ее голосе звенела сталь, которую я никогда раньше не слышала. — Он что, считает меня полной идиоткой? Или он думает, что я родилась вчера и не видела, как он с тобой разговаривал все эти годы?

Я открыла глаза. На синем бархате перед моими глазами расплывались пятна.

— Что... что ты имеешь в виду? — прошептала я.