Книга Я тебя не хочу, страница 248 – Елена Тодорова

В полумраке ночи на мои шаги откликается лишь скот — мычит корова, похрюкивают свиньи, блеют овцы, ржут кони.

Размотав веревку, бросаю в колодец ведро и зачерпываю воду. С намерением вытянуть добытое, берусь за ручку. Да вот накрутить ее не удается… Учуяв приблизившегося со спины казака, замираю. Грудь, живот и даже ноги будто молниями пронизывает. Нет сил обернуться. Но он… Сжав ладонями мою талию, заставляет это сделать. От резкости движения косы разлетаются. Возвращаясь, бьют по лицу, оплетаются вокруг шеи и, наконец, вяло соскальзывают на тяжело вздымающуюся грудь.

Ладони Дмитрия, словно обожженные умелым кузнецом железные элементы, излучают мощь, жар и непреклонность. Прожигая ткань сорочки, сжимают столь крепко, что становится затруднительным процесс дыхания.

Ох… Меня поражают не только молнии, но и сопутствующий им гром. Я оглушена струящимися по моему телу неизведанными ощущениями.

Не двигаюсь, словно поразила какая-то хворь. Однако в действительности во мне столько энергии, сколько не было за все годы жизни.

Со стороны празднества доносится свист, сразу за ним несется трубный сигнал и следуют звонкие удары по цимбалах — разворачивается традиционный казачий марш.

Я даже не дергаюсь. От звуков гулянья точно не дергаюсь.

Ветер веет. Подвывает пес.

А я смотрю в черные, как уголь, горящие необузданной жаждой глаза и пропадаю.

Пытаюсь унять охватившую тело дрожь, но та, под влиянием острого внутреннего конфликта, лишь нарастает.

— Фиалка… — хрипит Дмитрий.

И мое сердце, грозя лопнуть, раздувается.

— Пусти! — выпаливаю, задыхаясь от обуревающих душу чувств.

В глазах собираются горячие слезы.

— Нет. Стой, казачка. Моей будешь.

— Нет… — мое сопротивление гораздо слабее того напора, который оказывает он. — Не могу…

Его грудная клетка раздувается так, что даже тревожно от этой мощи. И обнимает Дмитрий с такой жесткостью, что не отбиться.

— Заберу. Уедем.

— Куда?.. У меня Олюшка… Не губи… — молю я с дрожью.

Только он не слушает.

Раскаленные губы казака выжигают на моих пересохших от поверхностного дыхания устах клеймо. Клеймо греха, которому я, познав огонь любви, не могу сопротивляться. Внутрь меня будто вихрь влетает. Он поднимает ураган, который страшнее любого военного набега. Его ведь не отразить. Никому не остановить.

Подхватив на руки, Дмитрий несет меня в сеновал. А там… Исчезают и сорочка, и юбка, и его собственная одежда.

— Фиалка… — осыпающие искрами кожу губы прогоняют стыд.

Милостивый Боже…

Долгожданное давление обнаженного мужского тела ощущается настолько волнующим, что кружится голова, а вторжение достоинства настолько желанным, что вращению предается пространство.

Претерпевает необратимые изменения весь мир.

Господи, Боже мой, зачем же я это вспоминаю???

Все эти воспоминания — бездна, провалившись в которую, нет шанса не разбиться.

Столкнувшись взглядом с Димой, вижу внутри него столь сильную боль, что моя собственная вдруг ощущается ничтожной. Возможно, все дело в том, что я ее выплескиваю со слезами, а он — держит. Кажется, что покрасневшие глаза быстрее взорвутся от напряжения, чем из них прольется бушующий в нем хаос чувств.

— Мой отец, — с рыком выталкивает Фильфиневич. — Он вас убил. Тебя — намеренно. За донос! А Ави… — его голос срывается. Слышатся в нем и гнев, и мука, и скорбь. — С Ави вышло случайно. Он не понял, кто перед ним. Старый маразматик! Действовал быстрее, чем соображал!