Книга Я тебя не хочу, страница 241 – Елена Тодорова

Мы не поворачиваемся к двери. Смотрим друг другу в глаза.

Контакта с тьмой того самого Фильфиневича оказывается достаточно, чтобы агония во мне достигла пика.

Плевать, насколько это безумно — я одержима стремлением уничтожить его, причинив в процессе бесконечные муки.

В губительном мраке бездушных глаз Люцифера вспыхивает ужас. Ужас узнавания, осознания, окончательного пробуждения… Я глотаю его как кислород, без которого моя неприкаянная душа существовала столетиями. Жаль, крайне быстро живительный газ заменяет лава ответной ненависти. Ворвавшись внутрь меня, она сбивается в твердые, тяжелые и жутко горькие комки. Позволяю им осесть, даже не пытаясь перерабатывать, потому как слишком хорошо знаю: сделать это невозможно.

— Что здесь происходит? — вопрошает Катерина Ивановна тем самым чопорным голосом, который лично у меня вызывает лишь желание блевать. — Дмитрий! Амелия! Как это понимать? Почему мы снова застаем вас посреди ночи вдвоем?!

Шмыгнув носом, стираю с пылающих щек влагу.

Двух секунд мне хватает, чтобы собраться с духом. После этого вся моя злость вместе со взглядом обращается к матери Люцифера.

Не знаю, по каким причинам, но в эту секунду я и ее отчаянно ненавижу.

— Заткнись, — шиплю угрожающе. А после небольшой паузы тычу в ошарашенное, но все такое же чванливое лицо Катерины Ивановны пальцем: — Имя мое произносить не смей. Недостойна!

— Что?! — протягивает та с запинками, багровея от гнева.

— Что слышала! Ты здесь не хозяйка! — осведомляю сердито.

— Эдуард… — все, что способна пропищать надменная матрона. — Что эта девчонка себе позволяет?! Она умом тронулась?!

— В этой проклятой усадьбе попробуй не тронуться! — выпаливаю я без каких-либо колебаний.

— Что вы застыли? — истерит Катерина Ивановна, теряя свою дебильную аристократическую выдержку. — Вызывайте скорую! Охрану! Полицию! Кого угодно!!!

Эдуард Дмитриевич не реагирует — не двигается и не говорит. Лишь настороженно и несомненно шокированно следит за моими перемещениями.

Дима в том же молчании наблюдает за тем, как я сажусь на банкетку перед роялем. Нет нужды смотреть на него, чтобы в этом убедиться. Чувствую исходящие от него волны ярости кожей.

Скользнув взглядом по клавишам инструмента, опускаю на них кисти.

— Прощальная… — бормочу себе под нос.

Прикрывая веки, позволяю пальцам найти нужные ноты. Жму на них предельно спокойно. Выплывающая из-под крышки мелодия не требует громкости. Она как продолжение моего шепота, тише сердцебиения. Но… С каждым ударом по клавишам композиция набирает силы. Мощность лирики растет, подбираясь к кульминации. На ней музыка и заканчивается, оставляя финальный аккорд незавершенным, будто прерванное дыхание.

— Эту мелодию наигрывал когда-то мой дед. Нигде больше я ее не слышал, — доносится сквозь звон в моих ушах на удивление теплый голос Эдуарда Дмитриевича. — Откуда ты ее знаешь, девочка?

Сглатываю, прежде чем открыть глаза. По щекам вновь слезы бегут, но я не делаю ничего, чтобы избавиться от них. Впрочем, и на вопрос хозяина не отвечаю.

Поднимаюсь и стремительно выбегаю из библиотеки. Зажмурившись, рассекаю темноту особняка.

Не хочу его видеть. Никогда больше. Никогда.

Вся территория ненавистна. Она отрывает от меня по куску плоти.

Я ведь слышу вопли Альфии, тяжелый голос ее мужа, смех их дочери… За закрытыми веками крутится черно-белый с вкраплением алого фильм — последний день из их жизни.