Книга Я тебя не хочу, страница 205 – Елена Тодорова

— Какого хера ты делаешь? — рычит Чара, о мудрую голову которого я в процессе борьбы за мяч едва не расшибаю собственный баштан.

Прокурор ошкуривает мою персону подозрительным прищуром. А Тоха, дебильный лось, с кривоватой ухмылкой толкает:

— У нас еще один инагент. Завербовали все-таки. Можно, на хрен, списывать.

— Захлопни хлебало! — огрызаюсь я и в ебаной панике не гнушаюсь пойти на прямое столкновение.

Кости трещат, когда сталкиваемся с сохатым грудаками.

Уж не знаю, что конкретно на него действует: агрессивный наезд, из-за которого Кирилюк грозит удалить меня с площадки, или данное ранее слово. Но он идет на попятную.

— Молчу я, урод. Молчу. Че ты сразу петушишься? Сам же, кретин, палишься.

Все, что я могу выдать в ответ — послать долбаного лося в предсказуемом направлении. После позволяю Чаре увести себя на безопасное расстояние.

— У тебя рожа багровая, — замечает клятый Прокурор. — Нормально себя чувствуешь? Может, в медичку[1]?

— Нормально все! — ору я, в то время как за грудиной что-то сходит с ума. — Че доебались? — развожу руками, чтобы очертить объем проблемы.

— Да это ты, сука, на всех бросаешься, — отражает Прокурор с той же невозмутимостью.

После этих слов я вынужден угомониться. Правда, исключительно внешне. Внутри продолжаю кипеть, лишь слегка огонь приглушаю. За четыре часа мясо отстает от кости. А потом, когда я якобы посылаю друзей на хер и уезжаю домой, всю эту размягченную массу прокручивает через лопасти адского одиночества. И знаете что? Нет ничего хуже, чем осознание, что в этом состоянии мне не хватает не ватаги, а одного конкретного человека. Человека, на которого у меня нет прав.

Бля-я-адь…

Жизнь, как оказывается, это не всегда про кайф. Иногда это про фарш.

Но… Все ведь наладится? Все пройдет.

А может, и нет… Сука, конечно же, нет.

Да уж, позитивные аффирмации — явно не мое. Я, мать вашу, биполярный пограничник. Угу, тот самый, у которого расстройство личности. Обнародовать свои пристрастия не готов — скрываю, что подсел на Фиалку, как кот на валерьянку. А вот на контрабанду срываюсь лихо — сплю ведь с ней каждую гребаную ночь. Самому от этой удушающей близости тошно, но иначе никак.

Нужной валюты у меня, может, и нет. Но на повторный тест-драйв я чаю надежды, как псина на обрезки у двери мясной лавки.

Проходит еще три часа. К остановке подъезжает последний автобус. Шмидт среди прибывшего в ней простонародья не обнаружено.

Бля-я-адь…

Когда догоняю, что она до утра не вернется, начинаются очередные торги с гордыней. Непродолжительные. Измочаленная нервная система толкает на ухищрение.

Орел — еду к Фиалке. Решка — остаюсь дома.

Гамлету, мать вашу, на заметку.

И похер, что выпала решка, лечу в сторону города.

Район, в котором выросла Шмидт, хоть и дыра, но дыра культурная — патология, паразитирующая на великой истории, не терпящая влияния современности и выживающая по большей части за счет туристов, которым все это страх как интересно. Что ж, в каждом городе есть свои аборигены.

Выебываться вот вообще не мое. Но когда надо, то надо.

Образ с иголочки, тачка ультралюкс, из приоткрытого окна в идеальном качестве несется классика — местное общество разевает рты, едва я заезжаю во двор. А уж когда из машины выхожу, жизнь замирает.