Книга Отчим, страница 56 – Mariya Velvet

Он, натянув лишь трико, сорвался в погоню. Куда она ночью?

Дверь нараспашку.

— Чёрт! — его шепот взорвался морозным паром.

Двор тонул в синеве. Фонарь мигал, как сбойный кардиомонитор. И там, у вольера с собакой, стояла она — в шелковой пижаме, очевидно, той самой. Босые ноги на бетоне, волосы — темная коса в чернильной тьме

— Аня, ну что за глупости, сказал он, садясь на ступеньку. — Будь добра, иди в дом. Ты в пижаме, босая.

Он попытался обнять девушку, но она выгнулась, как раненый зверёк. Шёлк зашуршал. Сжав зубы, Платон отогнал фантазию о том, как ткань скользит по её бёдрам.

Аня заплакала и пошла прочь.

— Ну куда же ты, — испугался Платон. — Почему молчишь, что случилось?

Анна не отвечала. Заглянув девушке в глаза, он понял что она крепко спит. Да, глаза открыты, но взгляд отсутствующий, сквозь него. Девушка плакала.

Ему, как врачу, тут же стала понятна природа этих совершенно нелогичных ночных слез. Нарушение сна, сомнамбулизм. Фазы сна недостаточно стабильны… Такое бывает, особенно при стрессе.

Что же делать? Он попробовал взять девушку на руки, но она не далась.

— Прошу… — он взял её ладонь, вложил себе в руку, как ладонь доверчивого ребёнка, каким, в сущности, она и была. — Шаг за мной.

Она позволила вести себя, но каждый шаг был машинальным, будто тело помнило дорогу, а душа осталась во сне. На пороге он все-таки поднял её на руки — уже легче, чем ожидал. Шея пахла чем-то тревожным — адреналином, страхом.

Платон вздохнул, с величайшей осторожностью отнес обратно, до постели.

В комнате Аня послушно легла, и тут же заснула. Одна фаза сна успешно сменилась другой.

Платон же от удивления не смог сомкнуть глаз. Он всю ночь просидел в гостиной, думая, как быть.

На следующий день Платон отпросился с работы пораньше. С Анной нужно было поговорить основательно, только бы она поняла все сказанное правильно!

Он помнил себя в юношестве — эти бесконечные дни, когда голод глодал не только желудок, но и душу. Поэтому, едва переступив порог, он молча принялся готовить обед. Руки дрожали, когда нарезал хлеб — будто не кухонным ножом водил, а скальпелем по собственным нервам. Аромат супа разлился по кухне, но Платон едва чувствовал его — всё внутри сжалось в комок при звуке её шагов.

— Сначала поговорим, — голос Анны прозвучал резко, как щелчок замка. Она стояла в дверном проеме, руки скрещены на груди, словно доспехами прикрываясь от мира. От него.

— Хорошо, — кивнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Шагнул ближе, и вдруг заметил, как её пальцы впились в рукава кардигана — белые костяшки, дрожь в запястьях. Сердце ёкнуло. Не думая, потянулся вперёд, осторожно разомкнув её руки. Ладони Анны были ледяными.

Платон откашлялся.

— Что ты хотел сказать? — она отпрянула, но не убрала руки. Глаза — огромные, — метались между его лицом и окном.

Платон подавил желание прижать её к себе, согреть дыханием.

— Ты вчера ходила во сне… — голос сорвался на полуслове.

«Не пугай её… Не пугай…» — мысленно умолял сам себя. — Вышла босая во двор. Раньше такое было?

Аня побледнела. Щёки вспыхнули румянцем стыда, губы задрожали:

— Да, пару раз было за последний год. Но уходить куда-то, не уходила.

— Это небезопасно. Вчера я тебя поймал. А если бы на улицу ушла, а я на дежурстве?