Книга Чужие под одной фамилией, страница 96 – Александра Новикова

— Не хочу, чтобы ты думала, что я теперь чего-то жду, — продолжал уже почти шёпотом, обращаясь к её спине. — Я ничего не жду, Ника. Слышишь? Никаких обязательств, никакой "платы". Я хочу, чтобы ты снова могла просто дышать рядом со мной. Чтобы знала, ты — человек, а не вещь. И ты мне ничего, совсем ничего не должна.

Ника медленно повернулась ко мне. Её мокрое от слёз лицо, выглядело в полумраке совсем беззащитным. Она долго смотрела на меня, словно заново училась доверять сказанным словам. Потом неловко потянулась вперёд, сдвинувшись на несколько сантиметров, но тут же замерла, испугавшись собственной смелости.

— Ян… Я… — она запнулась, боясь продолжить. — Можно я тебя обниму?

Сердце рухнуло куда-то в пустоту — мне стало тошно от того, что я довёл её до этой точки, до этого унизительного, испуганного шёпота.

— Да. Конечно можно, — ответил сразу, без раздумий, хотя внутри всё выло от осознания, что я не заслуживаю даже стоять рядом с ней. — Ты можешь обнимать меня когда угодно, в любой момент. И послушай меня, пожалуйста, внимательно, Ника, — я говорил медленно, чтобы каждое слово навсегда врезалось в её память. — Никакие твои объятия, никакие жесты, взгляды или то, как ты одета — ничего из этого никогда не станет для меня автоматическим разрешением. Ты ничем и никогда не сможешь меня "спровоцировать".

Мои ладони вспотели, и я незаметно вытер их об одеяло, ненавидя себя за эту слабость. Положил руку ладонью вверх на одеяло, между нами, но не двигал к ней. Просто оставил там, как открытое приглашение, которое она могла проигнорировать. Ника вытерла глаза, и словно решилась. Медленно, неловко, точно пробуя лёд на прочность, она подалась вперёд и коснулась своей рукой мою. Внутри всё натянулось, как струна, мышцы предплечья задеревенели, я боялся даже мизинцем шевельнуть, чтобы она не восприняла это за попытку перехватить инициативу.

А в следующий миг она сорвалась, и с коротким, надрывным всхлипом буквально врезалась в меня, вцепившись пальцами в мою майку на груди, сминая ткань так, будто от этого зависела её жизнь. Я ждал, что она возненавидит меня, а она… она вжималась в меня так, словно я её спасение.

Сука, какой же я урод.

Я замер на секунду, а потом максимально осторожно положил руки ей на спину. Ника вздрогнула от этого первого касания, но тут же прижалась ещё сильнее, вжимаясь в меня так, что, казалось, между нами не осталось даже воздуха.

— Я клянусь тебе, Ника, — тихо сказал я, моя рука, привыкшая к тяжёлой работе на стройке, легла ей на затылок, а пальцы осторожно зарылись в тёмные волосы. — Я всегда буду ждать твоего слова. Даже если мне будет казаться, что я всё понимаю — я буду ждать. Ты больше не должна контролировать каждый свой вздох рядом со мной.

В горле стоял колючий ком, глаза жгло, и я вновь прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать волю слезам. Хотелось разрыдаться прямо ей в макушку от этой несправедливости. Она прощала, пока я медленно убивал себя, и это было невыносимо.

Я осторожно сменил позу, облокотившись на жёсткое изголовье и полностью вытянув ноги. Ника тут же перебралась ко мне, устраиваясь сверху, как подбитая птица. Её колено оказалось у меня на бедре, а стопа судорожно, почти инстинктивно упёрлась в мою щиколотку, словно искала точку опоры. Смотрел в темноту над её головой — туда, где на потолке дрожали тени от лампы, и беззвучно материл себя. Каждое её судорожное движение, каждая попытка спрятаться в моей груди были как удар ножом. Я хотел спрятать её от всего мира, но больше всего — от самого себя. Прижал её к себе чуть крепче, чувствуя, какой хрупкой она кажется в моих руках, и безумно боялся переборщить. Я ненавидел свою силу, ненавидел свои широкие ладони, привыкшие к грубому камню на стройке, ненавидел то, что она ищет защиты у того, кто её сломал.