Книга Лилии для Эмилии, страница 66 – Екатерина Мордвинцева

Он отстранился, посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое — не надежда, не страх, а спокойная уверенность. Как у человека, который наконец нашёл то, что искал.

— Эмилия, — сказал он. — Останься сегодня.

Я замерла. В его голосе не было требовательности, только просьба. Только желание быть рядом.

— Останься, — повторил он. — Не для того… — он запнулся, и я увидела, как он смутился. — Я не прошу о чём-то. Просто… будь рядом. Сегодня. Я хочу, чтобы ты была здесь.

Я смотрела на него, и внутри меня всё пело. Не от того, что он просил — от того, как просил. Бережно, уважительно, не переступая границ.

— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого. Взял меня за руку, провёл в гостиную.

— Садись, — он показал на диван. — Я сейчас.

Я села, оглядываясь. В гостиной было уютно — мягкий свет торшера, стопка книг на журнальном столике, плед, небрежно накинутый на спинку дивана. Жилое пространство, в котором чувствуется человек. Его пространство.

Он вернулся с чашками чая и тарелкой печенья, сел рядом. Мы пили чай, смотрели на огни города за окном, говорили о пустяках. Но главное было не в словах. Главное было в том, как он сидел рядом, как его рука касалась моей, как наши дыхания сливались в тишине. Мы были вместе. И этого было достаточно.

Потом он включил музыку — старый джаз, какой-то винил, который трещал и шипел, создавая ощущение, что мы перенеслись в другую эпоху. Мы сидели на диване, и я чувствовала, как напряжение уходит, как тело расслабляется, как я позволяю себе быть уязвимой.

— Ты устала, — сказал он, заметив, как я зеваю.

— Немного, — призналась я.

— Ложись, — он кивнул на диван. — Я принесу подушку и плед.

— А ты?

— Я посижу рядом, — он улыбнулся. — Не уйду.

Он принёс подушку, плед, помог мне устроиться. Я легла, чувствуя, как мягкий плед укутывает меня, как пахнет домом, уютом, им. Он сел рядом, положил руку на мои волосы, начал гладить — нежно, медленно, как будто я была чем-то хрупким и ценным.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, закрывая глаза.

— О чём?

— О чём хочешь. О Франции. О том, как ты учился. О чём думал, когда пёк пирожные.

Он помолчал, потом начал рассказывать. О том, как впервые попробовал настоящий багет, ещё горячий, с хрустящей корочкой. О том, как его наставница, мадам Бернар, кричала на него по-французски, и он не понимал ни слова, но чувствовал, что делает что-то не так. О том, как впервые приготовил лимонный курд, который не расслоился, и мадам Бернар сказала: «Enfin, Гаршин, вы начинаете понимать».

Я слушала его голос — тихий, спокойный, как музыка, которая играла на фоне. Его рука продолжала гладить мои волосы, и я чувствовала, как сон накрывает меня, мягкий, тёплый, безопасный.

— Алексей, — прошептала я, уже засыпая.

— Да?

— Спасибо, что ждал.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб — легко, как лепесток.

— Спасибо, что пришла, — ответил он.

Я провалилась в сон, и мне снилась яблоня, цветущая среди дождя, и лепестки падали на нас, бело-розовые, как снег. И он был рядом, и я чувствовала его руки, его дыхание, его сердце. Мы были вместе. И это было главное.

Я проснулась оттого, что за окном пели птицы. Свет был утренним, мягким, золотистым. Я лежала на диване, укрытая пледом, и чувствовала, что за ночь ни разу не проснулась. Не ворочалась. Не видела кошмаров. Спала так спокойно, как не спала много лет.